Равновесие

      Те полгода, что наступили аккурат за инцидентом с признанием и разрушением города, Рицу мог бы назвать самыми странными в своей жизни. Ни до, ни после ему больше не приходилось иметь дела с таким плотным графиком повсеместных аномалий и режима постоянной бдительности, чем тогда. Что примечательно, именно это время Рицу впоследствии вспоминал с особенной теплотой.       Началось всё достаточно тривиально: брат вернулся домой отвергнутый и зарёванный, и настроение это тянулось за ним шлейфом и дальше, пока дни сменяли друг друга. К тому моменту Рицу уже и забыл, когда в последний раз видел его плачущим, а потому сначала растерялся и совсем не знал, как себя вести, когда тот совершенно внезапно начинал заливаться слезами на диване, за столом или прямо по дороге в школу. Хуже всего было в школе, потому как их классы находились на разных этажах.       Конечно, Рицу при первых сигналах опасности — странной лёгкости в теле и зуде в носу — бежал к нему, чтобы крепко обнять и шептать что-нибудь в попытках его утешить, но казалось, что брату это было даже как будто бы и не нужно. Он и сам стихал достаточно быстро, и успокаивать Рицу в первую очередь приходилось, наверно, себя. А затем проходило какое-то время, и всё начиналось заново. Как выяснил Рицу, поводов для слёз ему хватало: Цубоми его отвергла, Цубоми уехала, город разрушен, ему стыдно, Ханазава в больнице, ему очень стыдно, в местных новостях диктор назвал его правонарушителем, плохо написал контрольную, фильм плохо закончился, кошки не должны жить на улицах, не удалось подтянуться больше двух раз и много всего прочего.       Основная проблема была не столько в самих его слезах, хотя от них у Рицу каждый раз щемило в груди, а в том, что стоило брату только всхлипнуть, как сила начинала изливаться из него волнами, как из неисправного крана, его волосы развевались, и всё вокруг резко теряло вес и поднималось в воздух, чтобы парить вокруг него, как в космическом корабле. Рицу пришлось очень поспешно научиться распространять свои силы по площади, чтобы, как гигантской невидимой ладонью, придавливать вещи обратно на свои места и держать их, пока сам он ласково выводил круги на трясущейся спине брата. Он так хорошо научился этому трюку, что родители порой даже не успевали заметить, что в доме творилось что-то неладное, когда брат вдруг расстраивался. Это было чуть сложнее, чем выпрямлять за ним ложки.       Брат рассказал ему, что подобные состояния, когда ему казалось, что эмоции принимались выплёскиваться из него, как из переполненного стакана, у него уже возникали, пусть и не так часто, как теперь. И что ему просто требуется время, чтобы привыкнуть к чувству постоянной наполненности и больше не пытаться подсознательно себя опорожнить. Для Рицу это не было проблемой, он готов был предлагать свою поддержку ему сколько угодно. Наоборот, в такие моменты они становились даже ближе, чем обычно, пусть смотреть на слёзы брата было непросто.       Но достаточно скоро он столкнулся с тем, что слёзы это ещё не всё. Тогда они возвращались из школы вдвоём, обсуждая по пути что-то простое и забавное, когда их ранее спокойный день прервал телефонный звонок. Брат остановился, чтобы ответить, и Рицу едва не закатил глаза. Ему не нужно было видеть имя на экране, чтобы сразу догадаться, кто звонил.       — Да? Нет, сегодня никак. Да. Не знаю. Нет, не сегодня, я уже договорился… Нет! — повысил голос брат, и в нос ударило что-то, напоминающее резкий запах озона перед грозой, готовой с секунды на секунду обрушиться на землю. Рицу почувствовал, как у него инстинктивно приподнялись волоски на коже, ещё до того, как понял, что должно произойти. — Я сказал нет!       Телефон треснул в руке брата, когда оглушительная вспышка концентрированной злости, которую ни с чем было не спутать, взрывной чуть не прошлась по округе, если бы Рицу не сообразил заключить её в кольцо собственных сил. Его глаза запылали, волосы встрепенулись, крошки, оставшиеся от пластикового корпуса, взмыли вверх вместо того, чтобы осыпаться на дорогу.       — Всё нормально? — зачем-то спросил опешивший Рицу, хотя и сам прекрасно видел, что нет.       — Я хочу домой! — выпалил брат очень настойчиво ему в лицо, потому как продолжить диалог с Рейгеном он уже, очевидно, не мог.       — Мы идём домой.       — Так пошли, — надавил он и, оставив остатки телефона парить в воздухе, живо зашагал в сторону дома.       Асфальт под его ногами трескался. Рицу выловил забытую симкарту и, находясь в некоторой замёрзшей растерянности, поспешил за ним. С каждым шагом она постепенно оттаивала, как спадало и ощущение концентрированного напряжения в воздухе вокруг брата, его изначально быстрый темп замедлялся, пока он не остановился совсем и не обернулся к Рицу с видом уже не злым, а скорее обеспокоенным.       — Рицу, я, кажется, телефон сломал. Что мне теперь сказать маме?       Тогда, когда брат, опустив голову, оправдывался, а дом поскрипывал от его силы, Рицу понял, что это было только начало и их ждало достаточно непростое время. Лавина только нарастала и набирала силу. Очень скоро он увидел всевозможные бурные проявления самых разных эмоций. Радость от победы в карты, что норовила подбросить всю гостиную вверх, тревога, электрическим током проходящая по всей школе перед особенно сложным уроком, острый приступ стыда, тяжёлой рукой ложившийся на затылок и опускающий голову вниз, когда брат нечаянно облился водой у всех на глазах.       Для Рицу это было время нестандартных тренировок на концентрацию, реакцию и филигранный контроль над собственными силами, которыми он должен был держать силы брата в узде. Только почуяв первый лёгкий сдвиг в воздухе, он уже был готов к их столкновению. К счастью, сколь бы ни был силён брат, он всегда уступал направленному давлению Рицу.       И всё же это было неплохое время. Как бы бурно и неудобно порой брат ни выражал свои эмоции, он всё-таки делал это: он больше не молчал, не отворачивался и не скрывался от Рицу, а наоборот, льнул к нему, жаловался и выдавал всё, что его волновало, чтобы это поскорее прошло. Ради таких моментов Рицу готов был вскакивать посреди ночи, чтобы как можно скорее придавить кровать родителей обратно к полу и не дать старенькому, работавшему на последнем издыхании холодильнику удариться о потолок. Он всегда был рядом, всегда готов обнять, утешить, выслушать и успокаивающе бормотать ему в волосы всякие глупости.       Не так, как раньше, в страхе перед тем, что могло проснуться вслед за очередной вспышкой, а просто потому, что приятно было чувствовать себя необходимым, быть ближе всех остальных. Столько новых выражений на лице брата он успел изучить за это время, некогда забытых и возродившихся вновь.       Наверно, потому что он успел так пристраститься к их новой близости, замечать, что эти своеобразные вспышки постепенно шли на спад, было болезненно. Всё дольше длились отрезки спокойствия, когда брат мог порадоваться, расстроиться, разозлиться без того, чтобы потерять контроль над собой и гравитацией, и выглядел необоснованно довольным собой. Он сказал, что уже почти привык. Он больше не прятался, его лицо оставалось таким же живым, вот только присутствие Рицу ему больше не требовалось так остро. От этого сдавливало горло.       В последний раз это произошло, когда брат запнулся на лестнице и чуть не полетел кубарем вниз. Тогда Рицу с лёгким сердцем кинулся к нему, зависшему над полом, и обнял его, совсем не подозревая, что это был конец. Внезапный испуг был последним, что смогло достаточно сильно встряхнуть брата, чтобы тот выдавил остатки своей неконтролируемой силы перед тем, как наконец слиться в гармонии с ней и своими чувствами. Тогда Рицу был счастлив.       Очень несчастлив он был через неделю, потому что провёл её, сидя как на иголках в ожидании очередной вспышки, которой всё никак не было. Он думал, что ему нужно просто немного подождать, набраться терпения, что не могло же всё просто так взять и закончиться. Дни шли, брат ворчал, смеялся, шмыгал носом, но больше ничего не происходило. Потеряв терпение, Рицу откинул кресло назад и решительно направился в комнату брата, в которую не находил повода ворваться уже семь дней.       — Нет, теперь всё в порядке. Я же говорил, что это само пройдёт, — ответил брат, оторвавшись от манги.       — То есть… то есть совсем всё? — не мог поверить своим ушам Рицу, и неприятное давление в горле нарастало.       — Ага. Думаю, я наконец-то стал полным, и мне это больше не нужно, — подтвердил брат так равнодушно, словно для него это ничего не значило.       Ему это больше не нужно. Значило ли это, что ему больше не нужен был и Рицу?       — Эм. Рицу, ты в порядке?       Больше никаких долгих объятий и силового равновесия в атмосфере. Рицу больше не придётся бежать к нему по первому негласному зову, побросав все свои дела.       — Рицу? Ты чего?       Перед глазами всё поплыло. Что-то очень большое и очень сильное переполнило тело, как будто не могло полностью в нём уместиться. Показалось, словно ручки на столе брата чуть приподнялись над поверхностью стола, и это могло бы значить, что он пошутил, что ничего ещё не закончилось, хотя, конечно, он не шутил. Кровь зашумела в ушах, дышать стало сложно. Брат встал со своего места и шагнул к нему.       — Как ты себя чувствуешь? Всё нормально, просто выпусти это, станет проще. Давай, я здесь, с тобой.       Рицу был слишком переполнен странно знакомым ощущение давления под кожей, чтобы полностью сосредоточиться на словах брата и понять, что именно тот имеет в виду. Казалось, он готов был лопнуть от сгустившегося в нём и разбухшего до невероятных размеров неприятия. Но он попытался. Манга брата, что он оставил на полу, его футон, столы, стул, шкаф и его содержимое поплыли по комнате, а брат обнял его крепко-крепко, продолжая уверять, что всё в порядке, он прекрасно всё понимает.       А вот Рицу — нет. Он на сто процентов был уверен, что он против того, чтобы отпускать брата.