Странная симфония Фёдора. / Fyodor’s Odd Symphony.

лицо Николая не всплылило,ь, но было неправильно, странно быть так близко к другу. правильно было отодвинуться, но что-то горько колило внутри странно, больно и сладко. коля сдержанно стоял на расстоянии, но сдался и выдохнул. –да что ж ты за человек, Фёдор... я иногда не могу понять тебя. да как иногда — практически всегда. такой... странный. непонятное пятно в моей жизни. так же резко появился, столько же хлопот. Фёдор смотрел на него, сдерживая смешок, всё ещё держа того за лицо. –что, опять смеёшься? весело тебе было смотреть, как я от Гальки удирал? это ведь ты виноват! ты мне наплел про безопасность... – неприлично по дамам прыгать, — Фёдор медленно повернул голову. — и я знал, что такой великий, как ты, Гогляша, справится. если бы она тебя догнала, я бы позвал других на помощь... Гальке. ... – может, ты что-то путаешь? фёдор прикусил губу, понял и был вынужден поправить: –ах, да. я бы поступил иначе. спас бы тебя от коварной горгоны, а потом сам отпинал веником твоего деда за сомнения в моих честных словах. он тут же отпустил друга и отшагал в сторону, словно недоступная дама. – аааа! — коля вздохнул с разочарованием и смирением. — да не нужно мне твоё спасение! просто... если мы друзья... разве друзья не помогают друг другу в беде? – а мы друзья? — тихо спросил Фёдор. этот вопрос повис в воздухе. он никогда не звучал вслух между ними. от того, что это не обсуждалось, а в прошлом Коля прямо выказывал неприязнь, по телу парня пробежал неловкий стыд. странно ожидать дружбы после этого. но фёдор показал себя с другой стороны. такой же шутник, вороватый, искренний, и тоже испытывающий боль. может, стоит объясниться? – я... не знаю. это трудно. трудно, когда я половину жизни тебя на дух не переносил, а теперь... хочу попросить тебя об этом. — он неловко отвел взгляд, в горле пересохло, пальцы заерзали по краю мокрой футболки словно виноватый ребёнок что разбил вазу. — будем друзьями? если ты, конечно, хочешь. Фёдор стоял неподвижно, а после недоверчиво повернулся, чтобы увидеть его лицо. –а... — протянул он. –ну, я... — начал фёдор и неловко вернулся. — не знаю. извини, если это прозвучало грубо. это был вопрос — считаешь ли ты меня другом. просто... я знал о твоей неприязни. у тебя мог остаться осадок. Николай ощутил некое спокойствие после объяснения, он благодарен, что сказал это Федянину. – нет.. всё не так, вся эта неприязнь пропало сразу же после того разговора, а и после этого ты стал открываться, хотя ты и не скрывал, это я не пытался тебя понять лучше. поверхостно думал также, как и другие. прости за это. Фёдор не улыбался но казалось, что сейчас он показывал что-то гораздо большее чем улыбка, которую он показывал многим, но это не являлось искренним жестом. Фёдору кажется скрутило желудок, ведь, иначе не объяснить почему он схватился за живот и тут же убежал, только бес знает куда.. больше они не говорили, но этого хватило. спасибо тебе. --- Коля проснулся от взбучки бегов бабушки и дедушки, те гоняли по дому друг друга поочередно зовя из комнаты в комнату. – деда, бабуся, куда вы это собираетесь? – парень сел из лежачего положения попутно кулаком теря правый глаз. – а, Коля, ты это ж что, забыл? Бог-г! служба. аж ты, собирайся! – бабушка стянула с внука одеяло. Колю осенило, он позабыл из-за поздного возвращения домой о воскресенье, из-за кровожадной Гальки, суровой неудачной сделки. Коля взлетел на улицу к ведру что бы ополоснуть на лицо для того что бы должным образом снести всех сонечков с глаз, а после понёсся и одется. и вот, они уже собирались и доходили до церкви, где, кстати вот говоря народа скупилось немеренно. видимо, даже из соседних посёлков поприезжали. пра-аздник какой-то. *** Николай сидел, слушая, как тихо перекатываются молитвы дедушки и бабушки. голоса у них были разные: у бабушки — мягкий, твердый, полный просьбы и нежности; у деда — низкий, глуховатый, но уверенный и упрямый. бабушка молилась о её дочери и её муже, о «здоровье и счастье семьи», вкладывая в каждое слово такую усердную и слепую веру, будто только она одна своим шёпотом удерживает и надеется на воссоединение полной семьи мальчика. Коли. родители его — они были где-то далеко, постоянно. вечно эти бесконечные командировки, перелёты, новые страны, фотографии с конференций, с приёмов. их жизнь для Николая была как витрина — красивая, блестящая, но за стеклом и тем, к чему лучше не касаться своими детскими грязными, ненужными руками. сколько он себя помнил, папа и мама приезжали ненадолго. что бы понакупать сладкого, сделать поход в кино с сыном, купить впопыхах игрушки — и снова чемоданы, снова аэропорты. он любил их, конечно любил. но это была любовь, которая не имела привычки обрастать деталями. с ними у него никогда не было долгих разговоров, настоящих, как с дедой и бабой. с родителями он не делился болью. она им, кажется, была бы в тягость да и не к времени. то уже уезжать, то просто снова работа. на самом деле, Коля и не совсем был жданным ребёнком, почти случайным сказать так. а вот с бабушкой боль… с ней всё иначе. Коля плачет — и бабушка плачет с ним, гладит по спине, будто прогоняет чужое горе прочь. она не спрашивает «почему», потому что и так знает. у неё свои способы быть рядом — её руки, её слёзы, её тихий голос, обещающий, что он не один, что пройдёт если поплакать немного. что освободиться боль из его глазок. с дедом посложнее, но по-своему надёжно. «ты мужик, не реви. мужик не должен давать слабину», — говорит он строго, а видя, что ситуация таки не меняется, то садится рядом. плечо к плечу, прижимает висок к его, и после этих суровых слов молчит, словно желая косвенно забрать всю боль своего мальчика. дед учил его стойкости, но стойкость эта не отменяла нежности, просто она выглядела иначе. и когда деда с бабушкой начинали говорить о будущем, о том, что скоро Николая заберут учиться в «развинутые столицы стран», где рядом будут родители, где не останется места для ежедневных поделок сельских по хате, Коля просто слушал и молчал. где-то внутри жгло от фразы: «будем видеться по выходным, а потом и вовсе забудешь, как мы выглядим — женишься, жизнь закрутит», — ворчал дед переводя в шутку. эти слова ложились тяжёлым грузом на груди. Николай представлял: вот он уезжает, а бабушка остаётся одна, бегает по всему хозяйству пытаясь накормить всю жирность, как третья табуретка за столом пустует, а дед делает вид, что не замечает, но тише становится в доме. мысли о службе, о будущем, о том, что его ждёт, затерялись в этом противоречии. он сидел, слушал, думал — о родителях, которых любит и которых всё же не хватает. о бабушке и деде, которые стали для него настоящими взрослыми фигурами, настоящей семьёй. и о том, что сколько бы ему ни обещали «лучшее место рядом с мамой и папой» — в сердце его лучшее место уже занято.- посыл его мыслей перебил Фёдор в поле зрения. весь такой царский, ну. в черном подряснике, снова служит. Гоголь невольно стал улыбаться не замечая сам того. странный посыл реакции от его тела. Фёдор боковым зрением взглянул на Колю и тоже поплыл. только вот, кажется, это выглядело хуже. Фёдор не то что бы после этого отвернулся или свел взгляд с него, он повернулся лицом и пытался скрыть улыбку, а уходя чуть не выгнул голову на всё 180° градусов но все же пытаясь сделать вид, что он ну вот хоть невозмутим но точно не лыбится тому или разглядывает узоры на полу, что кажется, никогда прежде не замечал.. после Федор всё же отвел голову и продолжил помогать по службе. поддавать что-то, участвовать в пении. часто к нему подходили пожилые женщины и что-то спрашивали, на что он внимательно их слушал и успокаивал, после чего тётки уходили довольны попутно благодаря его. после Отче Наша Коля отошёл идя в мужской туалет, выходя на улицу то его под руку взяли и отвели в сторону, поза стены. на всебщее нешокирование это оказался привычный нам Фёдор. — и ты что, всегда будешь меня так отлавливать? — спросил Коляля, но уже без прежней злости. — дело. — Фёдор смотрел куда-то мимо него. — давай погуляем. сегодня. — у меня козки... — начал было белочестный. — ври больше. твои козки у дяди стёпы на выпасе. — Фёдор наконец посмотрел на него прямо. — просто погуляем. без веников и Гальки сзади. они шли по деревне,выходя на поляну сохраняли дистанцию в полшага. разговор не клеился. Фёдор что-то бормотал себе под нос на непонятном языке. — это что ещё за язык? — не выдержал Коля. — выдумал. в детстве, когда не хотел, чтобы взрослые понимали. ну, эти матушки и батюшки. они вышли на поляну. Фёдор швырнул в речку камень. — а я не умею это, ну, завязывать шнурки. – сказал Коля просто сказануть бы что. – хмм. — и не умею перестать думать, что ты опять что-то задумал повев меня гулять в отдалённую часть. Фёдор кивнул, подбирая новый камень. — ну, что сказать, значит, пара мы подходящая.