Странная симфония Фёдора. / Fyodor’s Odd Symphony.

Николай уже было собрался вернуться к уборке со шваброй, как вдруг почувствовал лёгкое касание к запястью. сзади стоял Фёдор, держась за него. вокруг стояла полумгла. храм был тих, почти глух к их шорохам — только где-то за алтарной преградой капала вода, ритмично, как отсчёт времени. пыль в воздухе мерцала в жёлтом свете лампадки, тонкой взвесью кружа между ними. пахло ладаном и старым деревом. — А,— тихо произнёс Гоголь, приостанавливаясь. — ты даже не собираешься расспросить? — голос Фёдора прозвучал неожиданно растерянно. — а ты хочешь, чтобы я спросил? ну и что за грех? — расскажу после того, как станешь слёзно умолять. Николай на мгновение замолчал, а потом тяжело вздохнул. — как с такими людьми, сука, вообще разговаривать… садист вонючий, — буркнул он и отвернулся, собираясь уходить. но рука на запястье не ослабевала. он раздражённо поднял свою, а с ней поднялась и рука Фёдора. доски пола скрипнули под их весом. воздух между ними натянулся, будто стал плотнее, насыщеннее. — это что сейчас значит, Фёдор? — а что в голову приходит первым делом? — Фёдор наклонил голову, смотря в затылок. казалось, что Фёдор стал ближе, ибо медленные, нарочито затяжные выдохи ощущались на коже Николая у шеи. Гоголь невольно заметил, что ладони стали липкими. от тишины, от его дыхания, от замкнутого пространства, где каждый звук, каждый жест казался вдвое громче, вдвое тяжелее. — неужели тебя за это и наказали? что приставал к приходящим бабушкам на вечерние службы? — на утренние. мне нравится творить во многолюдье. я же такой извращенец. Гоголь нервно моргнул. обычно это он вёл себя назойливо, провоцировал, задевал — а сейчас чувствовал в себе раздражение. неожиданное. непривычное. — ну знаешь, я не бабушка. и сейчас не особо-то многолюдно — мы вдвоём, — Николай старался держать равнодушный тон, не выдать эмоций. он не хотел снова дать Фёдору реакцию — ту, что была в прошлый раз. ведь Фёдор тогда получил то, чего хотел. реакцию его. Николай поёжился, то ли от того, что Фёдор всё ещё стоял слишком близко. — впрочем, и это — не так плохо, — Фёдор спокойно отнял у него швабру и отбросил её к скамейке, совершенно не заботясь о том, куда она укатится. она со звуком глухо ударилась о ножку лавки и застряла между двумя мраморными плитами пола. он был сосредоточен на другом. — ты что творишь? мне убираться надо, ебен-бобен, Фёдор! — Коля выдохнул с раздражением, оглянулся через плечо и… не смог продолжить. Фёдор в этот момент уже положил ладони ему на плечи и медленно прижал к себе, обнимая. неловко, робко и почти по-детски, как будто прижимал к груди любимую игрушку. от Фёдора пахло пылью, солью и чем-то металлическим, резким. не парфюмом, нет — чем-то живым, телесным и.. приятным. от его тела шёл слабый жар, проникающий сквозь тонкую ткань футболки. — А… — только и выдохнул Коля, губы чуть приоткрылись, но слов не нашлось. он замер, чувствуя, как Фёдор то и дело гладит — разглаживает ткань его футболки, мелко гладя. это было совсем не похоже на прошлый раз, когда Фёдор касался его. сейчас он казался растерянным и голодным до прикосновений, словно давно никого не касался. или вообще не касался никого. будто бы Фёдор жадно искал возможность сейчас коснуться кожи, его волос. в тишине слышались только их дыхания, приглушённые, чуть ускоренные. под сводами всё звучало как будто в замедлении. — слишком смело. а если кто войдёт? увидит, что мы тут в храме не работаем, то накажут жёстче, — пробормотал Николай, стараясь говорить ровно. — никто не войдёт. я дверь подпер отсюда. — когда? — только что. ногой. парень быстро опустил взгляд вниз: одна из ног Фёдора действительно была выставлена в сторону, она же, подпирала деревянную створку. Николай почувствовал как горячач волна подкатила к горлу. объятия… в храме? да и они ведь даже не друзья по-настоящему, чтобы так касаться друг друга. всё это казалось... лишним. странным. его размышления прервал голос черноволосого. — мне было около девяти. в этом же храме меня приставили к одному подростку. он был добрым, надёжным. часто помогал, особенно когда я по глупости влезал в неприятности — как ты сейчас. он меня поддерживал, разговаривал, успокаивал. и я… я провинился. я почувствовал к нему симпатию. или нечто похожее. мне казалось, что я его люблю. Фёдор говорил это тихо, задумчиво, глядя не на Колю, а куда-то мимо, его руки лежали неподвижно. голос у него звучал глухо, как будто из-под земли, едва выше шёпота. за окном звякнул ветер, тронул стёкла. где-то качнулся подсвечник. — я сказал ему, всё сказал. о том, что чувствую, о том, что хочу быть рядом. мне было лет десять, я держал его за руку за кулисами во время службы. он вырвался, выхватил меня на задний двор и стал орать, что это страшный грех. что я — ошибка. что бог послал меня, чтобы он увидел, как выглядит грех в лицо. запомнил и возненавидел. Фёдор замолчал, брови были опущены. было видно, что эта тема болит для него. воздух стал плотным, влажным от их дыхания и слов, как будто насыщался тем, что не было произнесено. и не будет. — он сказал, что несмотря на все мои «таланты», на уважение людей, доброту к другим и имя — Фёдор, что означает буквально «божий дар» — я останусь дитём греха. и что я сгорю со своими отвратительными желаниями. слова застрялили комом в горле. он смотрел на него и не узнавал. он ощущал, как пот выступает у него на спине — не от жары, нет, а от чего-то более глубокого. как будто ему тоже было за что стыдно, хоть он и не знал — за себя или за чужие боли. — я тогда понял, что у меня просто не было никого. никто никогда за меня не заступался, не тратил на меня своё время, чтобы понять, успокоить, поддержать. даже родители. поэтому я стал считать его особенным. для себя особенным. он уехал, поднялся по должности и сюда больше не возвращается. и правильно. Коля слушал, затаив дыхание. его мозг метался от удивления к жалости, от недоумения к боли в кулаках от силы сжимания. он слышал о детских влюблённостях как-то, но считал, что это касается только противоположного пола. да и сам он такого никогда не чувствовал — как он сам считал. — люди… действительно делят других на хороших и плохих, а видят лишь одно из этого. — а каким меня видишь ты? — странным. просто странным. — а если ну, подробнее? — Фёдор поднял руку к волосам светлого, накручивая прядь на палец, а после отпуская и поначалу. Гоголь прислушивался к смене движений Фёдора, тихо наблюдая. его волосы щекотали ухо. свет от лампады дрожал в глазах, отбрасывал пятна на стену. тишина казалась давящей. — ты многогранный, наверное. красиво говоришь, много думаешь, много сарказма, любишь бабушек и многолюдные домогания… да в целом, как видится, не только многолюдные. — значит, ты — моё исключение из всех правил, — Фёдор издал вздох, после обнял с душой блондина. казалось, тот чуть не задохнулся, а Фёдора сжирало от тактильного голода. — т... ты... тебе что... — нет, меня ногами в детстве не пиздили. Гоголь опешил от такого выражения от этого господина. и от этого дикого, ранящего несоответствия. сейчас — исповедь. только что — боль, вывернутая наизнанку. а теперь — вот этот панцирь из сарказма, наброшенный на себя за секунду. было ли что-то из этого правдой? чему верить? — эм… может, ты отпустишь меня? — а ты меня? — Фёдор свёл брови книзу, а взгляд его указал на то, что рука Гоголя теребит между пальцами Фёдора. Гоголь тут же отшатнулся, шокированный тем, что не сдержал себя в руках.