Синкопа

Вернувшись домой после того, что произошло в студии, Кароль выдохнула с облегчением, когда её брат Стас решил забрать Веню на несколько дней, чтобы посетить выставку ретро-автомобилей. Это стало для неё спасением от вопросов сына, который наверняка заметил бы и понял, что с ней что-то не так. А Тина не хотела, чтобы её мальчик тревожился. Да и у неё самой не было ответов на все те вопросы, которые он мог бы задать. Когда она проводила брата и сына, тишина загородного дома обрушилась на Тину, как тяжелое, влажное одеяло. Она стояла посреди просторной гостиной, достроенной уже после... после того, как всё закончилось. Цвет стен, выбранных вместе с Женей, светильники, над которыми они спорили со смехом, огромное панорамное окно в темный сад – всё казалось чужим и слишком большим. Слишком большим для одного человека. Усталость давила на виски свинцовой тяжестью. Не физическая — та прошла бы после теплого душа и сна. Это была усталость души, измотанной сегодняшней бурей, старыми ранами и новой, колющей тревогой. Она медленно прошла в кабинет — комнату, которую Женя мечтал сделать «своим логовом», но так и не успел. На столе, в простой деревянной рамке, стояла фотография. Лето. Они с Женей, загорелые, смеющиеся, обнявшиеся на фоне только что заложенного фундамента этого самого дома. Глаза Жени — живые, озорные, полные планов. Её собственный смех на снимке казался сейчас таким далеким, почти незнакомым. Тина взяла рамку. Холодное стекло прилипло к пальцам. Она опустилась в кресло, слишком большое кресло Жени, и уставилась на снимок. Тишина сгущалась, становясь почти осязаемой. Лишь тиканье старых напольных часов в коридоре отмеряло секунды, каждая из которых тянулась мучительно долго. — Жень... — её голос прозвучал хрипло, неуверенно, разрывая тишину. Она замолчала, сжав губы. Что сказать? Как объяснить этот хаос внутри? — Сегодня... — начала снова, глядя не на фото, а куда-то в темный угол комнаты, — сегодня было очень... сложно. Этот Завадюк... он такой мудак. Ты же знаешь. Но это не главное. — Она провела пальцем по стеклу, по лицу Жени. — Главное... она. Юля. Тина сглотнула ком, вставший в горле. Вина — острая, жгучая — кольнула под ребра. Вина перед Женей? Перед Юлей? Перед собой? Она не знала. — Юля... — Тина искала слова, чувствуя, как тепло от лампы на столе вдруг стало обжигающим. — Она невероятная. Сильная. Ярая. Такая живая. И я... — голос дрогнул, — я чувствую к ней так много. То, чего не чувствовала давно. Со времен тебя. — Признание вырвалось шепотом. Но тут же накатила волна леденящего страха. Она крепче сжала рамку, костяшки пальцев побелели. — Но сегодня... Жень, ты не поверишь... — её шепот стал отрывистым, полным недоумения и страха. — Она разозлилась. На Завадюка. И она сжимала кулаки. Сжимала и разжимала. Резко. Точь-в-точь. — Она не смогла договорить. Слова застряли в горле. — Точь-в-точь как ты. Когда тебя бесило всё, но ты пытался сдержаться. Помнишь? Она зажмурилась, и перед глазами всплыли картинки: Юля, сведенная в тугую пружину ярости, и Женя в их последнюю ссору... Тот же жест. Тот же ритм. Сердце бешено заколотилось, как птица в клетке. — И не только это, — продолжила она, голос охрип. — Телефон в руках крутит, когда нервничает. Ладонь к виску прижимает. Даже как... как смотрит иногда, виновато. — Каждое слово давалось с усилием, как признание в чём-то запретном. — Как будто... как будто твои тени живут в ней. Твои привычки. Твои черты. Тина открыла глаза. Слёз не было. Была пустота и ледяная тревога, сковавшая грудь. — Я не хочу этого, Жень! — вырвалось у неё отчаянно, почти вскриком, в гулкую тишину комнаты. — Я не хочу искать тебя в ней! Это нечестно! По отношению к ней... и к тебе. Она — другая. Она — Юля. Совершенно другая! — Голос её сорвался на шёпот. — Но почему это так больно? Почему каждый этот жест... режет, как нож? Она снова посмотрела на фото. На его смеющиеся глаза. — Я люблю тебя. Всегда буду любить. Ты знаешь это. Но теперь... теперь есть она. И эти сходства. Они не дают дышать. Они пугают. Мне страшно, что я предаю тебя... или предаю её. Не могу принять её целиком, потому что в ней есть напоминания о тебе, которые ранят. Она замолчала, обессилев. Тиканье часов звучало громче, подчеркивая безмолвие. Ответа не было. Конечно. Его не могло быть. Лишь тени на стенах от света настольной лампы и холодное стекло фотографии в руках. — Я не знаю, что делать, — прошептала она в пустоту. — Не знаю... Она поставила рамку обратно на стол. Движение было медленным, будто через сопротивление. Усталость навалилась всей своей тяжестью. Мысли путались, не находя выхода, лишь тревога ныла глухим, монотонным фоном в её голове. Тина погасила свет в кабинете и побрела в спальню. Их спальню. Огромная кровать, которую они выбирали вместе, мечтая о будущем, казалась теперь ледяной пустыней. Она медленно легла на свою половину, уткнувшись лицом в холодную подушку. Пространство рядом было пустым, огромным, подавляющим. Контраст был оглушительным. Всего несколько часов назад она была прижата к Юле в душной уборной. Чувствовала её тепло, её запах, слышала стук её сердца рядом. Там было тесно, неудобно, но было так по-настоящему тепло. Здесь же, в этом роскошном, просторном доме, выстроенном как памятник их с Женей любви и будущему, её накрыла волна бесконечного одиночества и тоски. Холод простыни жёг кожу сильнее, чем прикосновение Юли, которое тогда обожгло, но было настоящим и горячим. Тина сжалась в комок под одеялом, пытаясь согреться, но холод был внутри. Тени прошлого и тревожное настоящее сплелись в тугой узел где-то под сердцем. Ответов не было. Только усталость, вина и глухая, не отпускающая боль. Первый шаг к осознанию был сделан – признание сходства и ужаса перед ним прозвучало вслух, хотя бы в пустоту комнаты и к призраку на фотографии. Но до понимания, до принятия было еще бесконечно далеко. Сон не шёл. Она лежала, глядя в темноту, и слушала, как тикают часы, отсчитывая секунды до новой встречи.

***

Дверь загородного дома мягко закрылась за Валом и Даней. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь большие окна, играли на светлом паркете и мягких коврах. Дом был уютным, теплым, сделанным с любовью и мыслью о семье, о безопасности, о творчестве. Но сейчас Юля стояла в прихожей, как чужая в этом тепле. Одежда казалась грубой тканью на её коже. Пальцы снова сжались в кулаки. Внутри бушевал огонь, не находивший выхода в этих мирных стенах. «К бабушке и дедушке! Наконец-то! Деда обещал отвезти меня на рыбалку», — эхом отозвалось в голове Данино счастливое объявление. «Они уехали. Они в безопасности. Вдали от моих... взрывов». — Мысль принесла глоток воздуха, тут же перекрытый едким дымом ярости и липкой, тошнотворной вины. — «Тина. Её лицо. Этот ужас в глазах. Из-за меня. Из-за этого чудовища внутри, которое я выпустила». Юля рванула с места. Она прошла мимо уютной гостиной с камином (который они так любили топить зимними вечерами втроем), мимо открытой двери студии (где рождались лучшие хиты группы), направляясь не к свету и теплу, а туда, где можно было выпустить пар, не разрушая этот хрупкий мир, который они с таким трудом построили. Домашний спортзал был залит вечерним солнцем. Оборудование современное, удобное. И посреди — тяжелая, черная боксерская груша, мрачным пятном на фоне светлых стен. Воздух здесь пах резиной и пылью. Запах борьбы, которую она вела годами не только с внешними врагами, но и с самой собой. Юля быстро переоделась в любимые спортивные шорты и футболку и подошла к стойке. Боксерские бинты лежали аккуратно. Её движения были резкими, почти яростными, когда она начала заматывать руки. Каждый тугой виток ткани вокруг костяшек, ладони, запястья – это был ритуал укрощения. Укрощения того, что всегда жило где-то глубоко, под слоями ролей: рок-звезды, матери, жены, подруги. Ролей, которые требовали быть сильной, контролирующей, нормальной. Бинты сдавили кожу — знакомое, почти болезненное напоминание о необходимости сжиматься, прятаться, держаться в рамках. Годами. С детства. Подавлять то, что шевелилось где-то внутри — этот странный, тревожный зуд, эту тягу... «Нет. Не сейчас. Не об этом». — Она туго затянула крепеж и надела боксерские перчатки. — «Почему Завадюк так легко выдирает наружу то, что я так тщательно замуровала? Почему этот гнев – единственный выход?». Она подошла к груше. Приняла стойку. Кулаки у лица. И ударила. Левый прямой! Глухой стук о резину. Груша едва дрогнула. Слабо. Правый кросс! Сильнее! Груша качнулась. Мало. Левый хук! Правый апперкот! Левый-правый-левый! Удары посыпались градом, быстрыми, яростными сериями. Юля вкладывала в каждый удар всю накопившуюся злость, весь стыд, всю фрустрацию от вечной необходимости быть не собой. Дыхание стало резким, свистящим, тело покрылось испариной. «Завадюк. Его наглая рожа. Его провокации». БАМ! Удар в воображаемую челюсть. «Операторы. Эти алчные глаза. Камеры, готовые продать любое движение». БАМ-БАМ! Двойка в солнечное сплетение. «Звукорежиссёр. Его испуганный взгляд. Его потенциальная болтливость». БАМ! Жесткий боковой. «Тина. Её ледяной ужас. Её побелевшие губы. Её бегство...». Удар! Слишком сильный. Груша отлетела далеко, закружилась на цепи. Юля замерла, грудь высоко вздымалась. И тут, сквозь ярость, проступил образ. Образ Тины в уборной, когда она прижалась к ней. Дрожь, стихающая в её объятиях. Запах духов, смешанный с невыплаканными слезами и её собственным, таким живым теплом. Сердце Юли сжалось не от злости, а от острой нежности и тоски. «Я так много чувствую к ней. Это безумно. Опасно. И так чисто». На мгновение ярость отступила, сменившись волной сожаления и страха – не за себя, а за неё. «Я напугала её. Этим гневом». Но страх тут же сменился другим – холодным, рациональным, всепоглощающим чувством. «Что, если правда вылезет?». — Мысль, как ледяная игла. «Про ориентацию Вала». Она снова рванулась к груше, била, пытаясь загнать страх обратно. «Он доверяет мне. И я его не подведу. Наш брак, дом, группа. Наш сын. Крепость на фундаменте взаимной лжи во спасение». Правый свинг! «Если узнают про него... если эти шакалы доберутся...» Левый-правый! «Его жизнь. Наша музыка.» БАМ! «Даня. Его беззаботная улыбка. Он не должен платить за наши решения, за наши тайны, за мои чувства». Мысль о Тине снова всплыла, но теперь смешалась с образом сына. Любовь и ответственность сплелись в тугой узел внутри. «Как совместить? Как защитить их всех? Как скрыть эту часть себя, которая рвется к ней, и эту другую часть – темную, яростную?». Юля била грушу медленнее, но тяжелее, с отчаянием. «Держать лицо. Для Дани. Для Вала. Для группы». УДАР! «Не подставлять их». УДАР! «Скрывать эту ярость. Скрывать себя. От всех. Особенно от неё». УДАР! «От Тины, которая и так напугана». Она била, пока мышцы не заныли от напряжения, пока дыхание не превратилось в хрип, пока боль в руках не заглушила всё остальное. Остановилась, шатаясь. Сняла перчатки. Бинты под ними были потертыми. Она размотала их медленно, глядя на свои израненные руки. На костяшках правой руки – содранная кожа и синеватые пятна будущих синяков. Руки дрожали от усталости. От выплеснутого, но не ушедшего полностью гнева. От груза, который казался неподъемным. Юля вышла из спортивного зала в большую ванную комнату. Включила ледяную воду и сунула ладони под поток. Резкий холод обжег ссадины, заставив её дернуться и скривиться, но принес миг пронзительной ясности. Она подняла взгляд на свое отражение в огромном зеркале. Волосы слиплись, тушь размазалась. В глазах — не погасший до конца огонь, а под ним — глубокая усталость, тревога и боль. Боль от необходимости быть кем-то другим. Боль от страха за тех, кто ей дорог. Боль от того, что чувства к одной женщине могут разрушить так много. В отражении было лицо не рок-звезды, не счастливой жены и матери. Это было лицо женщины, запертой в клетке собственных подавленных чувств и обязательств, ненавидящей себя за то, что осмелилась захотеть свободы и тепла. Тень, которую она носила в себе годами — тень неприятия, гнева и страха — проступила сквозь пот и размазанный макияж. И самое страшное — эту тень увидела Тина. Испугалась её. Юля плеснула водой в лицо и тут же закрыла кран. Капли падали с её подбородка на мраморную раковину. Теплая тишина дома, обычно такая успокаивающая, сейчас давила. Она была одна. Со своим гневом. Со своими запретными чувствами. Со своей ненавистью к части себя самой. И с ледяным страхом, что следующий удар судьбы разрушит хрупкое равновесие, которое она так отчаянно выстраивала и пыталась сохранить годами. Контроль трещал по швам.

***

Черный автомобиль с тонированными стеклами затормозил в тупиковом переулке у неприметной двери с торца кирпичного здания. Паша нахмурился, оглядываясь, но тут же облегченно выдохнул, когда дверь открылась и оттуда вышла Санина, приветственно кивая. — Ну, видимо, мы по адресу, — Орлов усмехнулся и перевел взгляд на Тину, которая с трудом улыбнулась, делая глоток кофе из стаканчика. — Готова? — Готова. — Тина отстегнула ремень безопасности. — Сегодня будет долгий день. — Я надеюсь, что Завадюка не будет на репетиции, — Паша не закончил говорить, когда Тина подняла ладонь, останавливая его. — Давай не будем говорить об этом придурке, — пробормотала она, выбираясь из авто. Юля оперлась плечом о дверной косяк и внимательно следила за подходящей к ней Тиной. Кароль двигалась с усталостью в теле и в солнцезащитных очках, скрывавших её глаза. «Она не спала. Наверняка из-за вчерашнего. Из-за меня». — Юля покачала головой, опуская глаза вниз, снова ощущая подступающую со всех сторон вину за вспышку гнева. — Привет, — тихо сказала Тина и, не дожидаясь ответа, обняла Юлю, прижимаясь щекой к её плечу. Она чувствовала, что Юля переживает, и напряжение в теле это подтверждало. — Привет, — прошептала Юля, закрывая глаза и обнимая Тину в ответ. Они не двигались, просто разделяя этот момент, хоть и знали, что у них совсем нет времени. Им действительно нужно работать, нужно записать кавер, нужно провести репетицию. — Ты как? — Тина оторвалась от Юли, чуть отступая и смотря на неё сквозь тёмные очки. — Нормально, — Юля неловко пожала плечами, тут же пряча разбитый кулак за спину. — А ты? — Нормально, — Тина вздохнула и поняла, что они обе врут, но не потому что не хотят открыться, а потому что сейчас именно такие ответы необходимы. Иначе они просто не смогут двигаться дальше. — Не хочу влезать, но у нас есть всего час, — Паша подошёл к девушкам, которые были на расстоянии шага, но не приближались ближе. — Вчера был эмоциональный день, но сегодня у вас обеих нет такой роскоши, как время. — Ты прав, — Юля подняла покрасневшие глаза на Орлова, — пойдемте. И смотрите под ноги. Лестница немного крутая. Санина первой вошла обратно в помещение и начала спускаться. За ней последовала Тина, которой пришлось снять очки, потому что в них она ничего не видела из-за полумрака. Паша же захлопнул дверь и с интересом оглядывался, пока шёл за девушками. Орлов одобрительно хмыкнул, подмечая, насколько пространство вокруг было одновременно рокерским, но и каким-то неуловимо профессиональным. Стены, украшенные граффити и портретами знаменитых музыкантов, и старыми гитарами, создавали атмосферу настоящего искусства и творчества. — Это студия моего приятеля, — Юля на секунду оборачивается на Тину и Пашу. — Он поможет нам в записи кавера. Тёма крутой звуковик. С учётом того, что у нас есть час, нам понадобится помощь профи, чтобы сделать кавер и демку для звукорежиссера проекта. — Хорошо, — Тина одобрительно кивает, и когда они наконец-то входят в небольшое помещение звукозаписывающей студии, она замечает, что правая рука Юли перебинтована. Кароль сразу же хмурится и собирается задать вопрос, но встречается с глазами Юли, которые сейчас не привычно голубые, а тёмно-синие. Санина кидает предупреждающий взгляд и одними губами шепчет: «потом расскажу». — Ребят, это Тёма. — Юля указывает рукой в сторону парня, сидящего за микшерным пультом. — Профи, талант и наш помощник на сегодня. Тёма, это Тина и Паша. — Рад знакомству, — Артём приветливо кивает и шутливо салютует ладонью, — Тину можно было не представлять. Её все знают, даже в андеграунде. Особенно теперь, когда ты постоянно тусуешься с ней. — Мы тоже рады знакомству, — Тина усмехается, а Орлов кивает, подтверждая, — удивительно, что меня знают в андеграунде. — Мы тут ценим талант, — поясняет звуковик, — пофиг, что ты поёшь. Рок, поп, джаз. Ну, да ладно. Юля сказала, что вы делаете кавер на «Koxaнці». Есть мысль распределить вас таким образом: первый куплет и припев поёт Тина, второй куплет поёт Юля, потом припев вы делаете вдвоем. И на завершение трека тоже вдвоем. Ну, там уже можно поиграть строчками, но примерно план такой. Ваши мысли? — Мне нравится, — Юля поднимает большой палец левой руки вверх и тут же смотрит на Тину, которая размышляет. — Не слишком ли большая часть песни достаётся мне? — Тина внимательно смотрит на Юли, которая только устало улыбается в ответ. — Мы же дуэт. — Да, мы дуэт, но я автор этой песни, и я хочу, чтобы ты показала себя в новом образе, новом стиле. — Санина прячет руки в карманы широкого бомбера. — Просто представь, что случится с людьми, когда они увидят тебя такой новой? — Может, вам стоит попробовать записать черновой вариант кавера, — предлагает Паша. — Уж если что-то не получится, то вы сможете быстро перераспределить роли. Орлов был согласен с позицией и идеей Юли, но не хотел прямо говорить об этом Тине, видя, что та как будто чувствует себя виноватой перед Саниной, и поэтому пытается не перетягивать одеяло на себя. Тина ещё минуту размышляет. Её глаза встречаются с глазами Юли, которые смотрят на неё с какой-то надеждой. И разве Тина могла бы отказать своей рок-принцессе? — Давайте работать, — Тина соглашается, тут же видя, как взгляд Юли теплеет, а на губах появляется проблеск настоящей улыбки. — Отлично! — Тёма хлопнул в ладоши, поворачиваясь к микшеру. — Погнали! Уже через минуту девушки оказываются за стеклом и начинают записывать кавер. Когда Тина поёт первую строчку песни, Юля глубоко вдыхает, наслаждаясь тем, как в её песне звучит голос Кароль. Это так не похоже на Тину, и при этом всё равно узнаваемо. Кароль закрывает глаза и позволяет себе раствориться в этом моменте. Она просто поёт. Не пытается быть похожей на Юлю, на её манеру петь. Тина проживает этот трек. Эти строчки. И ей удивительно комфортно сейчас. Когда Юля вступает на втором куплете, Тина распахивает глаза, а по её коже пробегают мурашки. Юлин голос звучит сейчас ниже, чем обычно, плотнее. Ей даже не нужно стараться, чтобы спеть свою партию, но Санина всё равно пытается сделать этот кавер особенным. Тина же качает головой в такт, шепча слова, пока Юля продолжает петь. Они вместе уже на втором припеве. Их голоса сплетаются, звуча органично, но так по-разному. И снова их особенная «химия», особенная связь делает всё за них. — Это кайфово, — Тёма качает головой, попутно работая с микшером, — один раз споют сейчас, один раз на репетиции и можно спокойно расслабиться до финального выступления. — Удивительно, что им так легко всё даётся вместе, — Паша снимает очки, наблюдая за Тиной и Юлей, которые продолжают петь. Сейчас их обычная страсть заменяется чем-то другим. Таким глубоким, но тонким, едва осязаемым. В конце Тина высоко поёт фирменное «Еа», а Юля не может удержаться от широкой улыбки. — Ииии, — тянет звуковик, — готово! Даже обычно сдержанный Орлов не может не улыбнуться, когда Тина и Юля заканчивают петь. Он прекрасно знает, что выступление в конце недели будет настоящим безумием. Такая Тина Кароль сведет с ума своих фанатов и заполучит новых. И ему, как её менеджеру, не может не нравиться этот успех. — Дайте мне буквально пару минут, — Тёма оборачивается на вышедших обратно из-за стекла Юлю и Тину, — чуть наведем красоты, и я отдам вам финальный вариант. — Хочешь что-то переделать? — Санина подходит ближе к Тине, которая только отрицательно качает головой, всё ещё чувствуя под кожей каждую ноту, каждую вибрацию трека. — Нет. Вы были правы в том, как нужно распределить роли, — Тина говорит это тихо и с довольной улыбкой на лице. Они с Юлей переглядываются, словно говоря без слов и находя то самое понимание. Санина только подмигивает ей и пытается сдержать собственную широкую улыбку, прикусив губу. — Мы едем на репетицию? — Паша, почувствовав, что девчонки показывают слишком много ненужных эмоций при постороннем человеке, мгновенно реагирует, переключая внимание на себя. — У нас есть выбор? — философски спрашивает Юля. — Ну, можно отмазаться, конечно, — голос Паши звучит задумчиво. — Но нам придётся ехать на репетицию. На этой неделе у меня физически не будет времени встретиться с тобой ещё раз. — Тина тяжело вздыхает, вспоминая, что у неё запланировано несколько очень выгодных корпоративов и несколько встреч. — Только на финальной репетиции перед выпуском. — Окей. Юля спокойно принимает это, несмотря на своё непреодолимое желание провести больше времени с Тиной. Сейчас Санина чувствует себя опустошенной, уставшей и нервной. Ей меньше всего хочется, чтобы Тина видела её такой. Ещё несколько минут все четверо переговариваются о записанном кавере, вносят небольшие правки в окончательный вариант, и когда находят идеальный баланс, Тёма сохраняет трек и отдаёт Юле флешку. — Удачи! Я уверен, что вы разорвёте сцену! — Мы сделаем круто! Спасибо, Тёмыч. Ты очень помог. — Юля благодарит своего товарища. Они прощаются и возвращаются из тёмной студии звукозаписи обратно на улицу. Тина морщится от солнечного света, который уже почти не греет. В их городе начался октябрь. — Я буду в машине. — Паша чувствует, что Тине и Юле нужно поговорить. — Пять минут. У нас реально нет свободного времени. Орлов быстро садится в авто и заводит мотор, пока девушки молча смотрят друг на друга, снова оставаясь на небольшом расстоянии. Словно понимая, что если они обнимутся сейчас, то больше не смогут расстаться. — Что случилось с твоей рукой? — в голосе Тины слышно искреннее беспокойство, но и небольшой укор, который Юля четко улавливает. — Тебе сказать честную версию или ту, которую я придумала для всех? — Санина отвечает вопросом на вопрос, видя, как Тина закатывает глаза. — Желательно честную. Кароль осторожно протягивает свои пальцы, чтобы коснуться травмированной ладони. Она думает, что Юля одернет руку, но та позволяет коснуться себя. Тина внимательно рассматривает профессионально забинтованные костяшки пальцев, ладонь и запястье. — Вчера был сложный день, — медленно начала говорить Юля, пока Тина мягко удерживала её за руку, почти невесомо поглаживая пальцами. — Я сильно вспылила, ты знаешь. И не могла успокоиться. Иногда мне сложно сдерживать гнев или злость. Тогда я обычно выплескиваю это. Бью боксерскую грушу. Это помогает. И вчера, когда я пыталась успокоить в себе желание покалечить Завадюка при следующей встрече, я немного переборщила с ударами и повредила пальцы. И прежде, чем ты спросишь про бинты и перчатки — они были, но это не помогло. Тина молчит, осмысливая слова. Юля не выглядела, как человек, у которого есть проблемы с контролем гнева. Немного вспыльчивая – да, дерзкая – конечно. Но чтобы настолько взрывная… — Ты уверена, что тебе не нужно к врачу? — Тина хмурится, приподнимая руку Юли выше, рассматривая фиксирующую повязку. — Это выглядит серьёзно. — Пару дней и все будет в порядке, — Санина отвечает так, как будто такое с ней случалось, если не постоянно, то очень часто. — К финальному выступлению синяков уже не будет. Тина только качает головой и вздыхает, а потом резко подаётся вперед и обнимает Юлю, оставляя в её волосах легкий поцелуй. Юля чувствует, как быстро начинает стучать её сердце. А остатки вчерашнего гнева растворяются, оставляя после себя только тишину и опустошение.