sensus vitiosus

      Ночь давно оделась в снега, но он не спешил уйти. Он должен был провести этот вечер в одиночестве; в размышлении; в молитве, но в этом не было никакого смысла. Его положение было безнадежным. Он мог заставить себя и сестру принять этот брак, но мать — никогда. Пятно позора было для неё страшнее, чем новая война, иногда ему даже казалось, что она хочет, чтобы она поскорее началась. Жестокая.       Александр мрачно усмехнулся: этот упрёк был незаслуженным. Она не знала, как тяжело дались ему и война, и мир, и даже сейчас их отголоски лежали на его душе непосильным бременем. Зато об этом знал Константин, и потому молчал, не призывая ни к согласию, ни к отказу. Да и была ли у них возможность отказаться?       Нет, он не мог сейчас вернуться во дворец, где гнёт ещё не принятого решения навалится с новой силой и ему останется только провести ночь в бдении, молясь, чтобы бог помог ему сделать правильный выбор.       Он тихо постучался, в глубине души надеясь, что никто не отзовётся. Он чувствовал, что совершает ошибку, но что-то греховное внутри него влекло его сюда, и сегодня у него не было сил противиться.       Мари открыла ему дверь почти сразу. Несмотря на то, что он намеренно медлил, она ещё не успела переодеться. Будто женское чутьё подсказало ей, что он придёт.       Александр хотел хмыкнуть, но оглядел её очаровательный наряд Керубино, и у него дрогнуло сердце. Он резко всучил ей кроваво-красный букет из роз и лилий и прошёл в комнату. Там было нечем дышать — жаркий спёртый воздух, запах духов и пудры, дым от горящих свечей, табака и ещё какой-то странный аромат, обычно не встречающийся в женских гостиных, навязчивый, травянистый и затхлый. Александр закрыл глаза, погружаясь в это амбре и пару минут простоял так, глубоко дыша и не шевелясь. Почему-то здесь он сразу почувствовал себя лучше. Мари окликнула его, показывая на столик, где уже красовались его цветы в вазе и два бокала рядом с открытой бутылкой.       — Вина?       — Будьте любезны. — Александр опустился в кресло, мягкое и слишком просторное для него одного, сделал глоток терпкого вина, которое Мари уже успела разлить по бокалам. И добавил: — У вас есть табак?       — Есть, но необычный. Со свойствами.       Глаза Мари игриво блеснули в полумраке комнаты, будто она смеялась и над его усталостью, и над его вопросами, и над желанием забыться хотя бы на один вечер. Но этот смех был ласковым и понимающим, он сулил избавление, и Александру захотелось ему поверить.       — Хорошо.       Обычно он не курил на людях и вообще старался не злоупотреблять этим пристрастием, но сегодня было можно. Сегодня Наполеон посватался к его сестре, и через два дня он должен был дать ответ. Свойства этого табака могли быть сколь угодно необычными — но сегодня он был необходим ему больше, чем воздух.       Мари, виляя бёдрами, поднесла ему раскуренную трубку. Он благодарно улыбнулся и, поймав её за руку, оставил невесомый поцелуй на тыльной стороне ладони. Она легко ахнула, взяла свой бокал и облокотилась на подлокотник кресла. Завязался разговор ни о чём: безобидные новости, сплетни, обмен мнениями о театре, комплименты. Произнося их, Александр не кривил душой — Мари была стройна и грациозна, ему хотелось ухаживать, делать ей приятно, но он не чувствовал к ней ничего сверх восхищения, которое испытывал по отношению к любой красивой женщине. Душу (и немного тело) бередило только смутное сходство, но она благоразумно не упоминала, кто отправил её в Россию, и Александру этого пока было достаточно. Сам он не мог выкинуть его из головы ни на секунду, но вино, табак и ласковые женские пальцы, перебирающие волосы на виске делали своё дело — он ощущал спокойствие, за которым последовал неожиданный прилив нежности.       Мари обновила вино и, дождавшись, когда она поставит бутылку, Александр притянул её к себе на колени. От резкого движения закружилась голова. Мари снова погладила его по волосам и застыла, дожидаясь, когда император проявит инициативу. Это подчёркивание статуса заставило его поморщиться, но она была права, они не были просто мужчиной и просто женщиной.       Он выплюнул кончик трубки, отложил её на столик, сделал ещё один глоток вина — в горле почему-то пересохло, наверное, от духоты, и впился в её тонкие розовые губы. Поцелуй был приятным, Мари — отзывчивой, но искру желания он ощутил, только когда его руки заскользили по офицерской форме, оставшейся с последнего акта спектакля. Мелькнуло сожаление, что она уже сняла шляпу с кокардой, которая прикрыла бы локоны, по-мальчишески уложенные для роли, но всё ещё слишком женские, чтобы обмануться.       Оторвавшись от губ, он проложил дорожку поцелуев от скулы к краешку ключиц. Мари зарделась от удовольствия и потянулась, чтобы расстегнуть мундир, но он перехватил её пальчики и начал покрывать их поцелуями. Его охватила какая-то эйфория, хотелось говорить глупости — но он понимал, где находится; хотелось вскочить и раствориться в танце — но у него всё сильнее кружилась голова. Мари явно наслаждалась его ласками и это льстило. Он провёл рукой по её телу, проигнорировав выпирающую грудь, но задержавшись на животе и пухлых бёдрах, обтянутых лосинами, и вдруг споткнулся. Мужские повадки требовали проникнуть между раскрытых ляжек, предъявить свои права, но это разрушило бы иллюзию.       Мари каким-то образом поняла его затруднение, медленно поднялась на ноги, налила ещё вина, залпом выпила свой бокал и спросила без капли кокетства:       — Я отойду на минутку. Вам принести что-нибудь ещё?       Александр криво усмехнулся и покачал головой. Опять его покидают... Через несколько секунд до его опьяневшего мозга дошло, что даме, вероятно, требовалось навести марафет, и он торопливо окликнул её уже на выходе из комнаты:       — Только не снимайте мундир!       Ответного кивка он не увидел. Свет от свечей двоился, очертания мрака складывались в шары и линии, словно диктуя тайный шифр, и он обессилено закрыл глаза, полностью сосредоточившись на посасывании трубки. Теперь, когда он остался один, его мысли снова захватили дела. Быть этому браку или не быть? Может, высшие силы дали ему шанс уберечь Россию от новой большой войны? Но разве совместимы мир и Наполеон? Остаётся только выбрать сторону, и вторжение в Галицию намного лучше, чем Аустерлиц. Но Бонапарт не дурак, и если завязнуть в союзе с ним слишком глубоко, дать ему рычаг давления, он будет требовать всё больше и больше. И он не успокоится, не сможет уйти со сцены сам, а защищать Наполеона от всего мира… Александру не позволят.       Он подавил вдруг пробежавшую по лицу судорогу и на ощупь поднёс ко рту бокал с вином. Все эти размышления были пусты и ни к чему не вели. Ещё одна основательная затяжка. Но почему тогда так быстро и гулко забилось сердце, словно в нём распустился страх, посеянный давно, то ли жарким июльским зноем, то ли мартовской ночной моросью?       Нужно было отвлечься. Он распахнул глаза и ахнул: комнаты больше не было. Вокруг бушевало море, а красные и чёрные волны сменяли друг друга в бешеной пляске, словно цыганские шали. Жёлтыми кошачьими глазами таращились на него огни свечей. Чуть ближе он увидел другие глаза, серые, почти стальные и такие знакомые, что удушливый воздух застрял в его горле запахом жженой травы, и он почувствовал, что задыхается. Грудь сотряс приступ сильного кашля, и он прижал пальцы ко рту, опасаясь, что его сейчас вырвет. До ушей донесся растерянный лепет Мари:       — Я вас напугала? Извините. Вот, выпейте.       В левую руку ткнулось холодное гладкое стекло. Он попытался сжать пальцы, а оно выскользнуло почему-то вбок, но дребезга не раздалось и осколков, кажется, не было.       Вместо этого тёплые пальцы нежно прикоснулись к его руке, вложили в неё бокал и, не отпуская, поднесли к его лицу. Он обхватил губами кромку бокала и послушно сделал глоток, а потом ещё и ещё, и жадно выпил почти до дна. Вино запоздало обожгло горло и камнем упало в желудок. Затем он услышал переливистое журчание и почти испуганный голос Мари:       — Хотите ещё?       Он намеревался отрицательно мотнуть головой, однако вовремя остановился и хрипло, но твёрдо произнёс:       — Нет, спасибо.       — Мне следует кого-то позвать? Или проводить вас?       — Нет. Мне уже лучше. Просто подавился.       Он соврал только наполовину. Видение, ставшее причиной припадка, всё ещё стояло перед глазами, но после вина в голове прояснилось, и он начал различать знакомые очертания предметов. Страха больше не было, а этот удивительный старый-новый мир вызывал любопытство. Александр одарил Мари благодарной улыбкой (какие-то привычки оставались при нём в любом состоянии) и, взяв её за руку, сначала коснулся её костяшек легким поцелуем, а затем потянул её к себе. Она чуть ахнула, но не воспротивилась, только быстро глотнула вина из своего бокала, а потом плавно и осторожно забралась на его колени. Её полусогнутые ноги идеально легли по обе стороны от его бёдер. Александр скользнул пальцами по ним и вверх, и вдруг обнаружил, что вся нижняя половина её тела обнажена.       Бедная, бедная Мари! Должно быть, несколько минут назад, она пережила из-за него самый страшный момент в своей жизни. Если бы император вдруг умер в её покоях... Ему больше не нужно было бы ничего решать.       Ладонь Александра забралась под декоративный мундир и медленно огладила мягкий живот, а затем поползла ниже. Большой палец игриво зарылся в жёсткие и кудрявые волосы, а второй рукой он снова потянулся к трубке.       — Вам не...       Мари попыталась его остановить, но он придержал её бедро, и она осеклась, а Александр снова затянулся. Выражения её лица, наверняка недовольного, он не видел: говоря откровенно, он боялся поднять взгляд и снова столкнуться с холодными глазами, принадлежавшими совсем не Мари. А потому он не заметил, как она потянулась к его лицу. Её движение закончилось настойчивым, требовательным поцелуем, и Александр не успел отвести взгляд. Когда она отстранилась, он почувствовал, что дыма у него во рту больше не было, зато душу до краёв наполняла совсем другая серость. Вдруг вспомнилось, что Наполеон совершенно не умел курить, и сердце пугливо сжалось. Из тёмного окна повеяло ноябрьской тоской, и Александр перевёл взгляд обратно на Мари, стараясь зацепиться за знакомые черты. Но зрение, и так не слишком хорошее, сегодня чертовски его подводило. Не хватало лорнетной чёткости, женское лицо расплывалось, а над воротником мундира чудилось совсем другое. Одурманенный взгляд выцепил из какофонии образов тёмные волосы с хохолком растрепавшейся чёлки, тонкие губы, переносицу с горбинкой, пухлый подбородок и продолговатые прищуренные глаза, внезапно сверкнувшие голубизной.       Мари молчала, будто позволяя Александру погрузиться в мир собственных фантазий. Только протянула руку, чтобы отодвинуть с его лба мокрые прилипшие кудри. Он неожиданно прижался к её ладони щекой, не отводя от её лица широко раскрытых, покрасневших глаз. Он словно боялся моргнуть — и потерять такую желанную иллюзию. Чтобы дать ему передышку и самой спастись от этого пугающе нездешнего взгляда, Мари наклонилась и принялась покрывать его лицо и шею сухими невесомыми поцелуями. Александр издал какой-то жалобный звук и откинул голову назад и немного вбок, подставляя чувствительные места. Руками он обхватил её бедра и прижал их к своему паху. Немного поёрзав, Мари ощутила под собой приятную твёрдость. Она привстала, её губы встретились с губами Александра, а дрожащие пальцы занялись его штанами.       Его тело реагировало само, а мысли... Он старался не пустить в голову ни одной. Неважно — как; неважно — почему; неважно — что его ждёт потом. Просто позволить себе прожить этот миг ещё раз. Снова почувствовать вкус его губ и вес его тела, снова потеряться в его холодном, умном и ласковом взгляде, снова ощутить его заботливые прикосновения и услышать властный и резкий голос, произносящий такие нежные слова. Он скучал.       Для Александра время будто текло по-своему, окончательно выплёвывая его из реальности. Промежутки стали бесконечными, и он вдоволь успел насладиться этим поцелуем на грани безумия. Ему чудилось, что в его рту хозяйничает тот же язык, что и год назад, и он поддавался, стараясь раскрыться и пустить его глубже, переплестись с ним сильнее, чтобы больше уже никогда не отпускать.       Но мираж треснул, когда по его телу пробежала судорога удовольствия. Мари медленно опускалась, осторожно принимая в себя его член, и Александр почувствовал, что она занимается с ним любовью не как женщина. Он изумлённо уставился на её сосредоточенное лицо и с ужасом понял, что она знала. Знала, кого он видел перед собой; знала, какое воспоминание они повторяли, как ему показалось, случайно. Стало очевидно, зачем ей нужно было отлучиться, но от других, гораздо более важных вопросов по спине побежал холодный пот. Откуда? Догадалась сегодня сама, обладая недюжинным умом? Нечаянно или намеренно подглядела, когда они так опрометчиво уединились в театре после её выступления? Или, быть может, это он поведал ей все подробности перед её отъездом в Россию, чтобы не дать Александру вырваться из своих орлиных когтей даже на расстоянии? Но Наполеон сам предупреждал о её болтливости, не мог же он рискнуть репутацией, только чтобы ещё крепче привязать к себе Александра?       И почему она подыграла? Хотела утешить, успокоить его окровавленное сердце или наоборот стремилась окончательно скинуть его в бездну? Глухая тревога поползла вверх по позвоночнику. Он не стыдился своих чувств и близости, установившейся между ним и Наполеоном в Эрфурте, но на языке остался кислый привкус страха от мысли о возможном разоблачении. Её, посвящённую в их тайну, следовало как можно скорее отдалить от себя, от двора, от своих недоброжелателей. Пусть, если захочет, разносит сплетни в Европе. Там она — не самая знаменитая парижская актриса. Здесь — любовница императора, ведь слухи об их связи наверняка уже появились в узких кругах.       Но рассуждая так, Александр лишь сильнее сжимал её бёдра, желая продлить миг эфемерного счастья. Мари начала двигаться, и распалённый страстью и дурманом мозг мгновенно отбросил все размышления, заставив Александра раствориться в скольжении узких смазанных стенок по его члену, в прикосновении рук, лежащих на его плечах, во вспышках наслаждения и в собственных грёзах. Ему было очень хорошо, когда ладони привычно легли на такие знакомые бока, когда он узнал — вспомнил — и эти ритмичные движения, и этот чувственный изгиб, и эту соблазнительно открытую шею. Он почти подошёл к кульминации и собирался отстраниться, чтобы не запачкать, но хриплым шёпотом прозвучало:       — Вы можете…       И этого оказалось достаточно. Он откинулся на спинку кресла, ощущая, как по напряжённой пояснице пробегают лёгкие судороги, его пальцы ещё сильнее вцепились в пышные бёдра, а изо рта внезапно вырвалось жалобное, скулящее «Пожалуйста!..». Секундная пауза, а потом перед его глазами возникло мутное, расплывающееся лицо и низкий, почти мужской голос тихо произнёс:       — Александр. — Шумный, щекочущий ухо выдох и: — Я вас люблю.       Он не смог удержать всхлип, и в следующий миг излился со стоном, больше похожим на горестный. Через несколько мгновений он весь как будто обмяк, замер, и только по всё ещё искривлённому в оргазменной гримасе лицу скатилась одинокая слеза и упала за ворот.       Мари осторожно слезла с его колен, не дожидаясь, когда он придёт в себя, залпом опрокинула в себя остатки вина и удалилась. В дымном полумраке комнаты Александр остался один.       Всё мальчиком по жизни, всё юнцом,       с разбитым жизнерадостным лицом,       ты кружишься сквозь лучшие года,       в руке платочек, надпись «никогда».       И жизнь, как смерть, случайна и легка,       так выбери одно наверняка,       так выбери с чем жизнь свою сравнить,       так выбери, где голову склонить.       Всё мальчиком по жизни, о любовь,       без устали, без устали пляши,       по комнатам расплескивая вновь,       расплескивая боль своей души.       И. Бродский