За кадром

Порох, соль и тот аромат с примесью горького сандала и тмина, который, кажется, впитался в подкорку... Сэм чувствует их, едва подскакивая в кровати от постороннего звука. Повторяющийся стук створки окна. Ветер треплет полотно жалюзи. Ветер, что несет с собой букет запахов. Сладковатые — прелой листвы, свежие — прошедшего недавно дождя, сочные — спелых, сочащихся соком яблок. Подсознание часто выкидывает подобные штуки. Но пара лет относительно размеренной жизни — не повод забывать о тварях, таящихся в темноте. А потому Сэм босиком крадется на звуки, все время помня про скрипучий пол сразу за дверью. Как раз у окна, за которым сейчас колышется ветка, отбрасывая на стены сумасшедшие, скачущие вприпрыжку разномастные тени. Одна из них — силуэт. Проскальзывает мимо, как призрак. Ноздри щекочет черный перец, анис. "Сэм Винчестер, у тебя паранойя". Возможно, через окно забрался бурундук. Или Джесс не заперла дверь на замок, и к ним опять вломился пес приятеля Брэди в надежде перехватить те колбаски, которых в прошлый раз нажрался от пуза. Ему хватает пары секунд, чтоб убедиться в невиновности как барсука, так и пса. Потому что за дверную ручку берется — не кто иной, как человек. Или сущность, выползшая из темноты и принявшая облик... Сэм не даст ему и секунды. Сэм защитит этот дом и девушку, что спит сейчас безмятежно в постели. Подсечка, удар, блок навстречу. Ему приходится отступать, тут же делает выпад. Борьба, похожая на дикий танец. И, конечно же, — порох, соль и анис. Это уже — наваждение. За секунду до того, как его почти отправляют в нокаут, и он прикладывается больно лопатками о жесткий пол, Сэм Винчестер понимает, наконец. Верней, принимает. В этот раз — не подсознание, не иллюзия, даже не сон. — Тише, тигр. Чего ты так всполошился? — хрипловатый, с придыханием голос. Тяжесть тела сверху и сумасшедший восторг, что плещется там, внутри, за зеленой радужкой, глубже. Там, где Дин Винчестер скрывает эмоции под тяжелым замком, чтоб никто никогда не нашел, не открыл, не увидел. Не понял, что Ахиллесова пята есть у всех. Его единственная порочная слабость. — Дин? Ты рехнулся?! Так меня напугать! — чем-то же надо оправдать колошматящее в грудину дурацкое сердце, зашкаливающий пульс и дыхание рывками. Дин облизывается, дразнясь. В темноте его губы — темней сладкой вишни. Вишня... Кажется, Сэм ее года четыре не ел. Глотает густую слюну... — Теряешь хватку, Сэмми, — прижимается ближе. Так, что Сэм может чувствовать все, как и Дин. Понимание немедленно отражается в братской ухмылке. Один ловкий захват, и Дин — на лопатках, прикладывается затылком. Сэм слышит отчетливый стук, но следом — ни болезненной гримасы, ни стона. Только дурная шальная улыбка. От уха до уха. Он, что ли, под наркотой? — А, может, и нет. Все так же непобедим. Мой мальчик, — Дин расслабляется под ним, позволяя... Да попросту все, доверяя всецело. Сэму — больше, чем когда-либо себе. Ненормально. Но Сэму будто самому впрыскивают в вены наркотик. Сэм вспоминает, как было — как всегда должно было быть. До того, как он психанул (и, возможно, чуть-чуть испугался) и сжег все мосты, рванул исполнять мечту в Стэнфорд. И только в Стэнфорде, пытаясь перестать быть уродом, пытаясь влиться в компанию и жить, как простой человек, понял, что шел все время в другом направлении. Жмурился изо всех сил и при этом пытался увидеть дорогу. Хватает брата за руку, помогая подняться. Пальцы сплетаются с пальцами. Ни отнять, ни разжать. Он стоит перед ним в темноте. Свет от фар проезжающих мимо редких машин раз в десять-пятнадцать секунд высвечивает лица лимонно-лиловым. И это было бы жутко, если бы не было так хорошо. "Ты — мой брат, и я умру за тебя". А ты не чувствуешь? Я — без тебя — загибаюсь.