За кадром

Дин Винчестер отродясь не слышал о личном пространстве, когда речь шла о Сэме. Никогда, начиная с самого раннего детства, когда менял пеленки, а потом водил на горшок, кормил кашей, учил ходить и говорить. Защищал. По какой-то наивной святой убежденности сам Сэм считал, что за четыре проведенных врозь года (сотни, тысячи молчаливых звонков и попыток в ночи на попутках сорваться куда-нибудь — к Дину, безусловно, не в счет), должно было появиться хоть что-то, что будет держать старшего на расстоянии... Хотя б его руки. Куда там. С первой секунды, вломившись в их с Джессикой комнату в кампусе, Дин не просто разнес все, как тот самый слон в лавке с фарфоровой хрупкой посудой, уронил Сэма на пол, прижал — горячим собой. И у него перед глазами моментально поплыло. А когда ощутил — не забытый за четыре года ни на миг — аромат: соль и порох, Old Spice, жгучий перец, сердце бахнулось в ребра, и во рту скопилась густая слюна... "Легче, тигр", — хмыкнул брат. И в рассеянном электрическом свете от фар пробегающих мимо торопливых машин в глубине его глаз Сэму почудились яростный голод и одновременно лучистое, безбрежное счастье. С той ночи прошла пара месяцев. В Стэнфорд Сэм, разумеется, не вернулся. Наверное, с Дином он в конце концов уехал бы и без пожара, вот только не так легко и, наверное, не сразу. Теперь позади пара месяцев, пара тысяч миль, оставленных под колесами Детки, пара десятков воняющих плесенью и клопами мотелей, дрянная еда. А еще — много Дина. Сейчас Винчестеры в Оклахоме, пытаются расследовать дело о таинственной гибели местных жителей в кварталах новой застройки. В библиотеке, где они решили проверить подшивки старых газет, каким-то чудом оказался компьютер с полностью оцифрованным — это же надо — архивом. — Другое дело. Хоть в кои-то веки не будем от пыли чихать, — потирает Сэм руки, усаживаясь перед монитором и раскрывая окно каталога. — Давай, ковбой, порази меня в самое сердце, — он даже затылком слышит, как улыбается Дин, нависая над ним, прижимаясь грудью к спине и горячо дыша в ухо и шею. У Сэма мурашками покрываются руки. Оно и понятно — библиотека в полуподвале. В таких помещениях всегда достаточно зябко. — Ты такой эрудированный, Сэмми. Разбираешься во всех этих штучках, — вроде бы с насмешкой тянет Дин, но почему-то в голосе брата Сэм явственно слышит скрытое восхищение. Скрытое, привычное, въевшееся в их жизнь, как дурная привычка. Константа. Дин любит бургеры и пережаренный жирный бекон, темное пиво, старый рок. Дин подъебывает Сэма при каждом удобном случае и даже вполне обходится без такового. Дин незаметно приглядывает за младшим братом, а еще им ужасно гордится. Не признается в этом, правда, даже под пытками. Вот только как-то лет, наверное, восемь назад, они тогда жили в Небраске в старом доме друга отца, пока тот ловил в окрестностях нечисть, Дин безбожно спалился. Сэм в тот день должен был вернуться из школы не раньше шести, вот только мистер Гаррисон — учитель американской истории, заболел. Он не стал звонить Дину, чтобы тот заехал раньше за ним, а решил прогуляться и срезал путь чрез кукурузное поле. Тогда и подслушал, как брат, захлебываясь, рассказывает их пожилой соседке, занесшей свежие яйца, молоко и пирог, о прошлогодней победе Сэма в конкурсе на лучшее эссе, о его оценках и желании стать адвокатом. "Сэмми у нас — башковитый пацан. А вы бы видели, как он щелкает все эти мудреные задачки. А я даже к самым простым не знаю, как подойти..." — вещал важно он и, кажется, успел старушку порядочно утомить. Сэм даже услышал тогда, как громко клацнули от удивления его зубы. Он ужасно от всех этих рассказов и, главное, тона брата, смутился. Просидел в кустах, пока Дин, сжалившись, не отпустил бедняжку, а сам скрылся в доме. И позже... так ни словом и не обмолвился о том, что услышал. Возможно, узнай о том Дин, прибил бы тихонечко где-то. Свидетелей таких происшествий в живых оставлять чревато. — Смотри, это что за заметка? — Дин накрывает рукой его руку, лежащую на компьютерной мыши, и заставляет отмотать страницу назад. Задумавшись, Сэм действительно едва не пропустил зацепку по делу. — К-кладбище и старое поселение индейцев. Хм... интересно, — вздрогнув, прокашлялся он, пытаясь прогнать из памяти запах прогретой солнцем листвы и почти созревших кукурузных початков. — Возможно, история уходит в те времена, когда переселенцы сгоняли их с насиженных земель. Шаманы, древние боги, проклятья... Он и сам понимает, насколько рассеянно и бессвязно отвечает сейчас, но ничего не может поделать, потому что Дин и не думает отстраняться, а гладит, гладит его руку. Наверное, машинально. В горле першит, а спина от близости брата, всем телом навалившегося на него, горит, как в огне. — Сэмми, а ты сам не курил те особые индийские травки? Когда только успел? Нет? Чего зависаешь так и тупишь? — шелестит насмешкой Дин ему в ухо. И вот размахнуться бы прямо сейчас и втащить... Развернувшись резко к нему, Сэм замирает на месте, проваливаясь с разлета в бездонные колодца зрачков. Дин очень близко. Сейчас Сэм может рассмотреть каждую крапинку на зеленой матовой радужке, пересчитать все реснички и золотистые точки веснушек. Дин — как то самое солнце, что жарило в небе над кукурузным полем. Дин обжигает. Соскакивает, роняя под собой стул. — Ты чего? Какая муха тебя опять за задницу укусила? — настороженно, с опаской улыбается брат. Сэм снова может считать — тот ужасно боится. Что снова сделал что-то не так, налажал, что Сэм снова взбрыкнет, запрыгнет в первый же автобус или попутку, уедет... Сэм вдруг сейчас до самого конца вспоминает, почему четыре года назад на самом деле выбрал уехать в Стэнфорд. Не от отца и охоты. От Дина. Сэм понимает, что в этот раз пути назад нет. В конце концов, не Дина вина, что его младший брат — урод, бракованная партия, ненормальный... — Я... Послышалось что-то. Забей, — отвечает он, с усилием возвращая маску непринужденности на лицо и поднимая несчастный стул. Садится обратно. — Сейчас все проверим. — Чудненько, Сэмми, — выдает с явным облегчением брат и притаскивает второй стул, ставит рядом. Когда бедро сквозь одежду обжигает бедро у Сэма даже получается остаться невозмутимым, не вздрогнуть. Это ведь Дин. Дин, который не знает границ. Дин не имеет в виду... Ничего. Это все — в голове Сэма. И только.