За кадром

Сэм пытается сделать вид, что не замечает особенных взглядов. С каждой милей, убегающей из-под колес полоской выщербленного асфальта, все сильнее вцепляется в руль, все сильнее жмет на педаль. С отъезда (окончательного и бесповоротного, изначально, надо признать, была дурная затея) из Стэнфорда проходит практически месяц. За это время они справились с парой плевых дел — упокоили призрака, избавили от вендиго Лост Крик в Колорадо, отправили даже одного демона в ад и успели прокатиться на самолете. Дин за прошедшие годы не изменился. Все тот же неутомимый засранец с дурацкими розыгрышами, плоскими шутками и кривыми ногами. И самой ослепительной улыбкой во всем гребанном мире. Не то чтобы Сэм рвался заострять на этом внимание. Но Дин все чаще пускает младшего брата за руль своей обожаемой Детки, сам валится на пассажирское сиденье под предлогом поспать, опускает стекло и долго вглядывается в мелькающие мимо поля, спотыкающиеся телеграфные столбы и деревья. Сэм мог бы поклясться — снаружи брат не видит вообще ничего. Он так глубоко проваливается в свои мысли, что порой даже не замечает, когда Сэм делает радио тише. Правда, пару раз на сто-сто пятьдесят миль тот все же получает за свои проделки по пальцам. Хотя, казалось бы, пассажир сейчас — вовсе не он. Дин почти что все время молчит. Наверное, можно было бы решить, — обдумывает их дальнейшие планы по розыску отца. Можно было бы, если б не взгляды. От которых Сэму становится жарко, от которых пылает лицо и трет воротник старой куртки, а ширинка больно упирается в член. И он начинает ерзать, устраиваясь поудобней. Мечтает оказаться уже хоть в самом задрипанном и грязном мотеле, стянуть врезающиеся в тело тряпки и встать под струи воды в душе... Дин смотрит. Не постоянно — изредка, но не исподтишка. Дин просто смотрит. Очень внимательно. На его профиль, зацепляясь взглядом за губы, на которых зависает секунд на сорок — сто пятьдесят до того, как моргнуть. Дин смотрит прямо. С таким выражением, как будто кто-то его — Сэма — где-то там, на Небесах, создал для него одного. Персонально. Дин смотрит, как будто ночь перед отъездом его младшего брата в Стэнфорд произошла не четыре года назад, а вот-вот. Как будто на его губах еще не остыли поцелуи и обещание всегда о нем помнить. Обещание, которое Сэм Винчестер при всем желании никогда не смог бы нарушить, потому что "Ты — мой брат, и я умру за тебя". Потому что "Я не знаю, как жить на этой планете, если тебя здесь больше не будет". Потому что "Ты — самый большой в этом мире говнюк и заноза в заднице, но я люблю тебя". Я люблю тебя. Эти слова они, кажется, не говорили друг другу ни разу. Кроме той ночи, наверное, о которой дружно и без единого слова договорились не помнить. Или — не говорить о ней вслух. — Сэмми, у тебя в трусах муравьи? Или аллергия на мыло? — отмирает Дин, наконец, с трудом отлепившись от лица брата и принимая свой фирменный вид. Ослепительная улыбка на пол-лица и максимум ехидства в зеленых глазах. Затягивающих, как, сука, болото. И если они не хотят очутиться в канаве со сломанными шеями, Сэму лучше просто на него не смотреть. Продолжать пялиться на ленту дороги. — Дин, отвали, — привычно огрызается Сэм. Он чертовски устал, если честно. Потому что в трусах действительно как муравьи. А еще жесткая молния джинсов все больнее давит на неугоманивающийся член. Дин переводит взгляд на его бедра. Понимающе хмыкает. И лишь красноречиво задирает брови, когда Сэм сворачивает к первому, попадающемуся у дороги мотелю. Хотя солнце только-только перевалило зенит и даже не думает пока клониться к закату. Сэм быстро арендует им номер, бормочет на стандартные вопросы портье: — Да-да, двухместный. Да, _д в е_ кровати. Игнорирует привычный двусмысленный взгляд ухмыляющегося сосунка: "Да-да, не любовники. Безусловно. Считай, что поверил". Сэм швыряет свою сумку возле кровати, не глядя. Бросает едва зашедшему в номер брату: — Я первым в душ, — заваливается в крошечное помещение, со стоном сдирая с ноющего тела одежду и в первую очередь выпуская на волю изнемогающий член. Сжимает в руке, закрывая глаза и ступая под прохладные струи. Нет, когда он водит медленно (с каждым рывком — все быстрей) ладонью, изо всех сил жмурясь, не представляет за шумом долбящей о макушку и плечи воды, что это — рука его брата, прижимающегося сзади к нему голышом, упирающегося между ягодиц горячим, скользким и крепким. Не представляет. Нет. Никогда. За плеском едва теплых струй и шумом в висках не слышит, как открывается дверь. Не вздрагивает, когда к шее прижимаются губы, а поверх руки ложится рука. — Я помогу. Ты не против? — вместе с хриплым шепотом и водой, стекающей с голых тел, под ноги на пол падают обломки стены, выросшей между ними за годы проклятой разлуки. Сэм откидывает голову назад — ему на плечо и притирается бедрами к бедрам. Горячий. Наверное, это сойдет за ответ. Дин, конечно же, понимает.