Улыбнись мне сейчас

Миху было невозможно вытравить из головы — он въедался туда так же прочно и глубоко, как дешёвый, едкий дым, который своей ядовитостью проникает в поломанные от побоев кости, кровь, в бледное тело, во всё суть и естество, и потом хоть сдирай с себя кожу ногтями — всё равно запах останется и отравит самое нутро, как и он сам, Мишка, с его блядскими карими глазами, что в обычные дни светились тёплым медовым светом, а в тяжёлые становились пустыми, чёрными и бездонными. Мишка был его мальчиком — самым красивым, самым желанным, болезненно-ослепительным, таким, что на него смотреть без дрожи под рёбрами, без делающего бешеные кульбиты сердца было невозможно. Даже когда он, сорвавшись, буквально насиловал Андрееву душу — грязными словами, трясущимися от ломки руками — даже когда тяжёлая, мозолистая ладонь звонко била по нежным, тёплым, мокрым и таким любимым щекам, заставляя кожу мгновенно вспыхивать, а разбитый кафель в ванной окрашивался алой кровью — своей или его, уже непонятно — Андрей всё равно оставался и лишь стискивал кулаки до посинения пальцев. Он привык, что в очередной ссоре Миша мог матом послать куда подальше, вонзая слова-стрелы в кровоточащее сердце. Не специально, не со зла — от ужаса, от боли, от того, что внутри него жил целый рой бесов, которые жрали его изнутри и вырывались наружу. Мог и ударить. Больной придурок. Им всё равно по пути. Они будут навсегда связаны, крепко пришитыми друг к другу невидимыми нитками. Мишка лежал на прожженном полосатом матрасе их старенькой замызганной квартиры, который кое-где был пропитан рвотой, грязью с улицы, дешёвым спиртом и потом. Вдоль обшарпанных стен стояли пустые бутылки, посеревшие от слоя пыли на горлышках. Смешно вспоминать, но когда-то они вместе его покупали. Когда только-только между ними установилась эта тонкая хрупкая связь, когда впервые Андрей, набравшись смелости, ткнулся тёплым поцелуем в нежное ушко, прикрытое каштановыми волосами — длинными такими, мягкими. Тащили они его по улице вдвоём, ибо в съемной квартире спать на холодном полу перспектива так себе. Гораздо приятнее лечь на мягкий матрас, прижаться тёплыми бочками друг к другу, робко проскальзывая юркими пальцами к горячей коже, оглаживая ключицы и плечи, и изредка, совсем осторожно, слюняво цапать зубами за подбородок или нежную шею. — Мишка… — тихо позвал Андрей, кладя ладонь на его макушку и медленно перебирая волосы. — Какой же ты у меня хороший… Мишка лишь тихо хрюкнул в ответ, млея от ласк и бадая лбом ладонь. Он завозился, зарываясь куда-то в Андрееву подмышку, вдыхая тёплый, родной запах, от которого становилось так спокойно. Как же хорошо. Так хорошо, что Мишка превратился в лужицу, растекаясь по матрасу, больше всего на свете мечтая впитаться в каждую Андрееву клеточку, становясь единым целым. Миха резко закашлял, судорожно хапая сухими губами воздух, скручиваясь всем телом в болезненной судороге. — Тшшшшш, тише, Миша, тише. Андрей сидел рядом на полу, поджав худые коленки. Он поднял ладонь — дрожащую, истончившуюся, как пергамент. Он провёл ею по Мишкиной заросшей щеке — ласково, но тяжело, как будто этот жест стоил ему всех оставшихся сил. Рука скользнула под чугунную голову, приподнимая. В губы ткнулся граненный стакан с водой, но Миха лишь сильнее сомкнул зубы, сглатывая душащий комок рвоты, который всё-таки не удержался, волнами вырываясь наружу. Миша только и успел отпрянуть от рук, отворачиваясь и срыгивая в тазик. Его покрытая холодным потом спина мелко дрожала, в голове гудело, а в горле невозможно больно ссаднило. Парень поднял мутные и блёклые от проступивших слёз глаза, скользя по Андрееву лицу, ужасаясь — на щеке горела свежая отметина, по краям уже наливающаяся лиловым. «Хочешь собаку покажу?» — заговорщицки прошептал Мишка и, не давая парню проварить смысл сказанного, резко накинулся на Андрея, поваливая его на мягкий матрас и принимаясь щекотать, пока тот извивался, сбиваясь на визг. — Мих… Мих, ну хватит… — взмолился Андрей, уже икая от смеха. Но Миша только хохотнул ещё громче и набросился на его аппетитную щёку поцелуями — быстрыми, мокрыми, как будто действительно собачьими. Он буквально вылизывал его, оставляя разводы тёплой, слегка взбитой слюны, от которой Андрей отфыркивался. — Рыпайся, не рыпайся, тебя я не пущу, — хихикал Мишка, придавливая Андрея своей тушкой. Миха дёрнулся, будто от удара током, с трудом сглатывая колючую горечь, подступившую к самому нёбу. — Дюша… это я… я тебя так… да? — сипло выдавил он. Он неуклюже подсел ближе, скрестив ноги по-турецки и протянул к Андрею дрожащие руки, покрытые синяками, свежими, почти чёрными гематомами, которые выделялись на бледной коже. Пальцы дергались. — Дюш… Дюш, посмотри на меня… прошу тебя. Посмотри на меня, пожалуйста… хороший мой… И в который раз, в который уже бесконечный раз Андрей сдался. Просто тяжело выдохнул и позволил себе снова упасть в это тёплое, сломанное, родное. Прижался к его телу, пахнущему лекарствами, жгучим лёгкие перегаром и кислым от рвоты. Шершавая ладонь, совсем не мягкая как раньше, но до боли родная, осторожно легла ему на побитую щёку. Большой палец провёл по коже, убирая невидимую пылинку. Град поцелуев, скомканных, горячих, чуть неуверенных, обрушился на макушку, на волосы, на виски. Миша целовал так, будто хотел стереть уродливый след от своей ладони, вымаливая поцелуями прощение, которого сам себе никогда не даст. Сколько раз Андрей мог сбежать — уйти, хлопнуть дверью, захлебнуться воздухом свободы, жить, как живут нормальные люди, которые не просыпаются от того, что любимый человек корчится от утренней ломки и бормочет мутный бред; которые не рыскают по всему городу, сбивая ноги в кровь, обыскивая наркопритоны, подъезды, чужие квартиры и тёмные подворотни; и не засыпают на больничных стульях, не отпуская безжизненных рук. Сколько раз он клялся, что уйдёт, что в этот раз точно, что с него довольно… но стоило Мишке лишь поднять свой щенячий взгляд и этого унизительно хватало, чтобы Андрей снова остался. Потому что без него было бы хуже. Потому что если он уйдёт, Миша умрёт быстрее. Потому что… потому что кому он, кроме Андрея, нужен? Мокрый, растрёпанный и донельзя смущённый Мишка стоял на пороге Андреевой квартиры, неуклюже перетаптываясь с ноги на ногу. Волосы чёрными завитками прилипли ко лбу, щёки и нос раскраснелись от ледяного дождя, а руки цеплялись за край потяжелевшей от воды куртки. Тогда Миша впервые пришёл к Андрею домой. А вернее сбежал. Ушёл в ночь из своей квартиры, не желая больше ни секунды оставаться в том доме. Ему действительно было некуда идти. И Андрей, конечно, всё понял без слов и глупых расспросов. — Он… — заскулил Мишка, захлёбываясь на каждом слове и со всей силы вжимаясь в Андрееву грудь. — Он г-гитару… мою… взял и… об стенку, короче, того, разбил… Андрей лишь сильнее обнял его, чуть раскачивая из стороны в сторону. Голова легла на плечо, ладошка вцепилась в футболку, горькие слёзы мокрили ключицы. — Всё… всё, слышишь?.. Эй, Мишк… — сбивчиво шептал Андрей в волосы, целуя макушку. — Никто тебя теперь не тронет. Никогда. Я всегда буду с тобой. Андрей вцепился пальцами во влажную от пота футболку, сминая тонкую ткань. Его трясло от внезапных, оглушающих слёз. Он тёрся щекой об плечо, пачкая его соплями, обжигая влажным дыханием и жался-жался-жался, свернувшись беспомощным комочком в Мишиных руках — так тесно, так отчаянно и так нужно. Миша скользил ладонями по спине, убаюкивая, пытаясь унять Андрееву крупную дрожь и шепча что-то невнятное, горячее, нежное, и Андрей чувствовал, как эта их связь эта страшная, влюблённая, ядовитая петля затягивается всё туже. Как она засасывает его всё глубже, тянет вниз, в самую тёмную трясину, где уже не важно, кто кого держит, кто кого спасает, кто кого губит. И страшно было не то, что он тонет. Страшно было то, что тонуть в Мишкиных руках было до ужаса… сладко. Миша вдруг снова закашлял — резко, рвано, так, что всё тело выгнулось в болезненном спазме, будто его ломало пополам. Кашель сорвался в какой-то жуткий хрип, жгучий, мокрый, и на секунду показалось, что он просто перестал дышать. Андрей отпрянул, испуганный до онемения, но тут же рванулся обратно — хватать Мишу за лицо, трясти, стучать по спине, помогая выкашлять жёлтоватую, вспенившуюся желчь. Миша смотрел на него своими огромными, больными, обожжёнными карими глазами так, будто ему уже всё равно. — Чё ты… чё ты, блядь, носишься? — хрипел он, отталкивая Андреевы руки. — Оставь, ну… дай сдохнуть спокойно, ё-маё, ёбаный ты… Это было уже слишком. Андрей сорвался — не выдержал, не смог. В груди что-то разорвалось, и он заорал, срывая голос: — Чё за хуйню ты несёшь? Да я сдохну за тебя, понял?! За тебя, Мишка, за тебя, блядь! Я бы сам, блядь, сдох первым, если бы тебе стало хоть каплю легче! Ты понимаешь это, Миша? Ты мой, блядь… мой… — голос сорвался в рыдание. — И я тебя не отдам. Даже смерти. Первая клиническая. Тогда Мишу привезли на скорой — синий, холодный, будто уже не Миша вовсе, а лишь восковая кукла. Андрей даже не помнил, как добежал до больницы, влетел в реанимационную, отпихивая санитаров локтями, и как рухнул к койке, падая перед ней на коленки. Мишка лежал неподвижно, весь утыканный какими-то жуткими трубками и проводочками. Аппараты вокруг громко пищали, пронзая тоненьким звуком барабанную перепонку. — Мишенька… ну… ну пожалуйста… — голос дрожал, ломался, захлёбывался. Андрей склонился над ним, прижимаясь лбом к ледяному плечу. Крупные слёзы падали на больничную простыню, пропитывая её. Он гладил его руку — тонкую, синюшную, всю в пятнах от уколов — не в силах оторваться, боясь, что Мишка — его славный, милый Мишка — исчезнет. — Вернись, слышишь… вернись ко мне… — шептал Андрей сбивчиво, задыхаясь. — Глупый мой… ну, пожалуйста… я… я тебя люблю, слышишь?.. так люблю… Мы ж столько всего не успели сделать… Мы даже первый альбом не дописали, Мишк, слышишь? Он целовал его пальцы, губы, холодные и не отвечающие, виски, лоб, щёки. Целовал, потому что вдруг понял, что последний раз может быть любым. Миша горестно вздохнул. Плечи его опали, карие глаза потускнели. — Дюш… Дюш, я так устал… Он прижал ладони к лицу, прячась в них — так по-детски трогательно. — Я так, блядь, устал… я не хочу… не хочу больше тебе боль причинять… Хрен со мной… тут уже, блядь, ничего не исправишь, понимаешь да? И чё, в кайф тебе за мной таскаться, а? С моими приступами, пиздецами… с моими похмельями, ёбанными ломками… Язык еле ворочался в пересушенном рту, каждое сказанное слово обжигало глотку. — Нахрена тебя нарк, а? Нахрена тебе я? Ты должен жить нормально… а я… я тебя тяну на дно. Всегда тянул, понимаешь да? Мишка несмело вскинул свой мутный взгляд на Андрея. — Я тебя люблю, Дюш… так люблю, что… что сам не выдерживаю. И если б я мог исчезнуть, чтоб тебе легче стало… — он прервался, сглотнул, — …я б исчез. Я пытаюсь. Только… Дюш, мне страшно. Страшно умирать одному, понимаешь? Побудешь ещё со мной? Хотя бы чуть-чуть… пожалуйста… За окном грянул гром, а вследом за ним полился кислотный, плотный дождь, стекающий по грязным окнам мутными полосами. Андрея будто обдало ледяной водой. Он подполз ближе, осторожно вытягивая руки и снимая Мишины ладони с его головы, пряча их в своих. — Я не уйду, дурень… куда мне от тебя? Ты ж меня, блядь… вот так держишь. — Мне так… так, сука, страшно, Дюш… — Мне тоже, — шептал Андрей, сгребая Мишу к себе, — но мы вместе, Мих, да? Только не прогоняй меня. Пошли меня нахрен, хочешь — ударь, делай что угодно, только не прогоняй. Губы нашли друг друга — сначала неуверенно, будто оба боялись, что одно неосторожное движение разрушит хрупкое мгновение. Но уже через секунду всё сорвалось с цепи: Миша сам дёрнулся вперёд, вжимаясь, сдирая с губ тонкую кожицу. Андрей ответил так же жадно, горячо и отчаянно, сплетая их языки. Их дыхания смешались, руки дрожали, но не отпускали: Мишины пальцы зарылись в Андреев затылок, удерживая его ближе, глубже. Андрей прижал его к себе за талию, проскальзывая под футболку, ногтями царапая торс. Поцелуй вышел неровным, грубым, но таким необходимым, что от него кружилась голова. Мишка чуть всхлипнул в Андреевы губы — от страха или от облегчения, уже невозможно было понять — и ещё сильнее прижался, словно это единственное, что удерживает его от падения. Миха вдруг резко оторвался, и не глядя на Андрея, сдёрнул свою футболку. Тоненькая кожа была вся покрытая пупырышками мурашек, которые накатывали волнами. — Давай, Дюш. —Дюх, Дюх, въеби мне со всей дури, давай, ага? Я ж знаю, ты злишься. Давай. Давай, блядь… Посреди спальни стоял Мишка: худой, весь какой-то нескладный, вытянутый, напуганный. А взгляд… пустой до ужаса, но в этой пустоте читалась отчаянная просьба «Причини мне боль, я заслужил». Андрей шагнул ближе, поймал его за запястья, и толкнул обратно на кровать. Заломил руки за голову, резко, но аккуратно, навис над ним, придавливая. — Ну? Чё ты? Ссыкотно? — Миш, заткнись, — прошипел Князь в Мишкино ухо, которое вмиг покраснело. — Ну пожалуйста, Дюх… Ты же всё видел… — Ты серьёзно думаешь, что я тебя отпизжу? Ты мой, Миша, — с этими словами Андрей отпустил заломанные руки, проскальзывая освободившейся рукой к ширинке, нервно дёргая вниз собачку на молнии. — А значит твоё наказание буду придумывать я. Андрей пихнул Мишу на матрас, переворачивая на живот и грубо сдёргивая штаны. О да, теперь ведёт он. — В коленно-локтевую. Быстро, — в ещё недавно дрожащем голосе зазвенели командные нотки, от которых так тащился Миха. Пристроившись сверху, Андрей навис над телом, с упоением вгрызаясь в холку и зализывая наливающиеся багровые отметины от зубов. Мишка отчаянно заскулил, дёргаясь, вжимаясь костлявой задницей в Андреев уже крепкий стояк. Сдёрнув трусы и полностью оголяя Мишку, Князь голодно облизнулся и, не медля, смачно сплюнул на пальцы, скользнув ко входу и начиная ритмично растягивать его. — Андрюх, давай уже, ну, не тяни, ё-маё. Андрей в упор не слушал Миху. Князь же не какой-то насильник или маньяк, чтоб так над другом издеваться. Но немного помучить парня тоже надо. Вторая рука скользнула к текущему, вздыбленному члены, щекоча кончиками пальцев ствол, пережимая у основания. С тихим хлюпом вынув пальцы, Андрей на секунду залип на розовую дырочку — такую манящую, сладко пульсирующую, и блестящую от слюны. Он скользнул припухшей головкой меж ягодиц, задевая яички, размазывая по ним липкую каплю смазки и, пристроив её ко входу, медленно вошёл. Миша шумно засопел куда-то в матрас, мечтая о том, чтобы тёплые пальцы заскользили по стволу, зажимая кулак под головкой, выдавливая капельки смазки. Но знал, что нельзя. Можно только тогда, когда Андрей разрешит. Коленки разъехались в разные стороны, и Князь подтянул Мишку к себе поближе, ещё глубже насаживая на член. Внутри было так узко и горячо, что перед глазами заплясали разноцветные мушки, а в висках глухо застучали молоточки. Член мучительно медленно проникал внутрь, головкой раздвигая плотные стеночки. — Миш, Миш, ты… ты… как? — сбивчиво шептал Андрей, удерживая себя из последних сил, чтобы не дёрнуться. Миша лишь заныл и весь сжался, ещё туже сжимая Андреев член. — Больно? Больно, Миш? Прости меня, Мишк, прости… Расслабься, умоляю тебя… Рука, до этого сжимавшая бедро, скользнула к мягкому животу, сминая тоненькую складочку жира, но по-прежнему не прикасаясь к члену, который уже вовсю пускал вязкие струйки смазки, капая на матрас. Мишка оторвал порозовевшее лицо от ткани и, немного повернув голову, прохрипел: — Давай, Дюх, давай… трахай уже, не могу больше, пиздец. Какао же он всё таки трепетный, этот Мишка. Как умопомрачительно течёт, как умоляет его оттрахать, как покорно принимает все ласки — и всё это только для своего Дюши. Андрей, не в силах больше сдерживаться, толкнулся вперёд, вгоняя член до основания и выбивая из Мишки гортанный стон. Собственные яйца запульсировали, и парень сам чуть не кончил прям так, от одних только стонов. Оно и понятно, как тут не обкончаться, когда перед тобой дрожит расхристанный, послушный и на всё готовый Миша. Как же охуенно. Андрей быстро набрал темп, втрахивая Миху в матрас, шлёпая пахом об задницу, то полностью выходя, но вновь вгоняя член до упора. — А-А-Андрюх, — срывался на каждом толчке Мишин голос. — Стой, стой, стой… Андрей затормозил, полностью вынимая член из жаркой тесноты. — Мишк, Мишк, что такое? Больно? Прости, прости, — зашептал он, заглаживая спину и поджимающийся живот. Горячие, лихорадочные поцелуи обрушились на истерзанную ранее холку, пробираясь к ушку. Вторая рука по-прежнему не разжимала член. — Андрюх, д-давай я перевернусь… т-тебя хочу видеть. У Андрея от нахлынувшей нежности засосало где-то под ложечкой. Он помог Мишке перевернуть свою тушку, выпрямляя затёкшие ноги и закидывая их себе на плечи, попутно целуя щиколотку и свод стопы, притираясь щекой. Мишка выгнулся, задрожал, захныкал, когда крепкий член вновь начал таранить дырочку. Это был полный пиздец. От быстрых толчков Мишку елозило по всему матрасу, за кромку которого цеплялись слабые пальцы. Андрей подтянул бедра повыше и проехался головкой по простате, отчего Мишка распахнул глаза, зажимая ладонью рот. Андрей нахмурился и склонился ближе к уху, зашептав: — Миш, Миш, хочу слышать тебя, умоляю, не сдерживай себя. После такого признания у Мишки все мысли совсем на другую орбиту отлетели, и он протяжно, жалобно застонал, когда Андрей вновь и вновь задевал чувствительную точку. Взмокшая ладонь, наконец, отпустила пережатое основание члена и Андрей позволил себе полностью повалиться на Миху, вбиваясь коротким, грубыми толчками, практически не выходя. Смазанные поцелуи обжигали губы, ниточки слюны стекали по щекам и подбородку. Мишин пунцовый член оказался зажатым между двумя животами. Хотелось протянуть руку, хотелось заскользить по стволу, с оттяжечкой надрачивая головку… — Дюш, Дюш, назови меня... назови меня… к-как ты делаешь… — взмолился Миша, кусая нижнюю губу. — Мишенька, хороший мой, сладкий, какой же ты охуенный. Пиздец какой ты узкий и горячий. Мой, только мой, Мишка, я тебя так люблю. Давай, маленький, кончи для меня, кончи, уже можно… Мишка резко вздрогнул, открыв рот в немом стоне, и запрокинул голову, кончая, содрогаясь от сладких судорог. Андрей по-прежнему таранил дырочку, сходя с ума от вида кончающего и такого трогательного Мишки — с блаженно закрытыми глазами, припухшими и блестящими от слюны губками, растрёпанными волосами и сведёнными бровями. От одного лишь вида маленькой дырочки, которая старательно выталкивала рваные порции спермы, яйца сладко поджались и Андрей бурно кончил вслед за Мишкой — прямо внутрь, обжигая вязким пульсирующее нутро. Андрея окончательно размазало. Его хватило только на то, чтобы зарыться лицом в Мишину соленую шею, на которой взбухла венка. За окном по-прежнему барабанил дождь. Сколько они так пролежали? Десять минут, а может десять часов? В груди что-то нехорошо сжалось, туго, будто кто-то изнутри давил на рёбра, пытаясь выломать их. Напуганное Мишкино «Побудешь ещё со мной?» отозвалось давящей, бьющей в виски истиной. Конечно будет. Конечно, до конца, хоть этот конец уже дышал им в затылок. Похуй. Похуй на то, что завтра может не наступить. Он всё равно останется с Мишей. Любым — ласковым, тянущимся к теплому телу; пьяным, угашенным, теряющимся в бреду. — Вмажь и мне. Этой твоей чернушки, Мих. Давай. Миша будто удар получил — весь дёрнулся, приоткрыв рот, багровея скулами: — Ты чё, Дюх?… Не-не-не…Ты чё, ё-маё… Не буду я. Ты не полезешь в это, ты не… — Мих, ты сам говорил, что тебе страшно умирать одному. Так давай вместе. Как Сид и Нэнси. Коли. — Дюша… — Миша растерянно заморгал. — Давай коли. Я знаю, что у тебя есть. И Мишка подчинился. Он поднялся, пошатываясь, подошёл к антресоли, где стояла старая, пыльная игрушка — заяц с пластиковыми мультяшными глазами. Когда-то Андрей сам посадил его туда, потому что «прикольный же». — Дюх, Дюх смотри! — заржал Миха, чуть не падая с лестницы, приставленной к шкафу. В руках он держал что-то пушистое, серое, торчащее мятыми клочьями во все стороны. Мишка потряс игрушкой, и уши у той жалобно затрепетали. — Гляди на него! Это был заяц — затёртый, немного выцветший, с поломанными пластиковыми усами-прутьями. — Этот заяц мой любимый был, слышь? — Он кинул игрушку в руки Андрею. — Глянь, на тебя похож, глаза такие же голубые, ё-маё. Один в один. Прям Дюша-Заяц. Спустившись с шаткой стремянки, Мишка подпрыгнул к Андрею. — Я с ним, ё-маё, везде ходил. Поэтому он такой потрёпанный. Я заснуть без него никак не мог, прям как без тебя сейчас. Даже терял его пару раз во дворе, но находил. Жить без него не мог. Глаза у Мишки так сияли и сейчас он был похож на ребёнка — настолько трогательно и умилительно он рассказывал про свою детскую игрушку, которая плотно пропиталась запахом пыли и старого шкафа. Андрей ухватился за игрушку обеими руками, вытянул её перед собой, и сменил голос на нарочито писклявый: — Привет, Мишка, это я, твой заяц! Скучал по мне, да? Мишка взорвался смехом, согнувшись пополам и хватаясь за живот, падая на кровать и утягивая Андрея за собой. — Ты дурак… Дюша, ты такой дурак! — Мишк, давай его заберём, а? Прикольный же. Тем более на меня в самом деле похож. — пробормотал Андрей, лёжа вполоборота и наблюдая, как Миша всё ещё тихонько похрюкивает от остаточного смеха. — Давай заберём. Его батя специально от меня спрятал, чтоб «не ходил везде с ним как девка малолетняя». О, на антресоли его устроишь, ему там самое место. Вжикнула скрытая молния на шве. Пакетик. Порошок. Шприц. Ремень. — Дюх… — Миха попытался вразумить парня ещё раз. — Дюх, не надо. Ты… ты ж хороший. Андрей лишь молча протянул согнутую руку. Позволил бы хороший человек скатиться своему другу на самое дно? В тёмную, опасную бездну безумства и самоненависти? Щёлкнула зажигалка, подогревая ложку с порошочком, подготавливая дозу. — Ты же сдохнешь от этого, Андрей… — Так я же ради тебя, дурень, — устало выдохнул тот. — Чтобы тебе не так одиноко было. По венам медленно расходился горячий, липкий яд, размазывая мысли и сознание, превращая всё вокруг в размытый свет, и в этом свете был только Миша, склонённый над ним, с дрожащими ресницами, с тёплым дыханием, такой родной и такой безнадёжно любимый. Андрей дрожащими пальцами ухватил его ладонь, прижал к себе, будто боялся, что тот исчезнет, и прошептал хрипло, почти теряя голос: — Маленький… мой хороший.. пожалуйста, не отпускай… Миша, весь мокрый от слёз, тихо всхлипнул, уткнулся Андрею в шею и прорыдал: — Я здесь, Андрюш… я никуда. Слышишь? Я с тобой. Всегда. — Улыбнись мне… пожалуйста… ну хоть чуть-чуть… Мишка, — умоляюще прошептал Андрей, еле удерживая себя в сознании и моргая тяжёлыми веками. Их сцепленные пальцы — единственное, что удерживает его от падения в собственную темноту, и Андрей, сквозь этот накатывающий сладкий туман, едва слышно, но упрямо, почти с отчаянием выдыхает: «Миш… я тебя люблю… » — и Миша перебивает его поцелуем, осторожным, почти невесомым, будто вновь боясь причинить боль, но в этом поцелуе было всё: и отчаяние, и мольба, и бесконечная привязанность, и то тихое, разрушающее счастье, которое возникает только между теми, кто так долго боялся признаться друг другу, — и, прижимаясь лбом к лбу Андрея, он выдохнул: «Я тебя люблю, Дюш. Слышишь? Люблю, люблю », — и Андрей, уже наполовину провалившийся в туман, едва заметно кивнул, ещё сильнее сжимая Мишкины пальцы. Если бы мир сгорел — Андрей всё равно выбрал бы его, только его, и что ничто, даже эта боль, даже этот страх, не может выжечь из него то чувство, что съедало и спасало одновременно. А Миша рыдал, уткнувшись носом в его висок, шептал в ответ “я тоже”, “я рядом”, “я никуда”, — и Андрей, дрогнув, сдавленно усмехнулся, притянул его выше, к себе, к губам, и выдохнул почти неслышно, почти умоляюще, всем остатком сил: “Миш… пожалуйста… улыбнись мне сейчас. Чтобы не так страшно.” И Миша поднял на него затуманенные слёзами глаза и всё-таки улыбнулся — криво, отчаянно, по-детски наивно, как умел только он. Андрей сдавленно охнул, чувствуя, как сладкий туман затягивает крепче, и дёрнулся, в который раз ища Мишины губы. Если смерть и правда пришла бы в эту минуту, она бы нашла их именно так — двоих, сцепившихся пальцами, прижавшихся лбами, с тёплым вкусом последнего признания на губах, и, возможно, даже она, холодная и равнодушная, отвернулась бы, не решаясь их разъединить.