Лёд и пламя Гриффиндора

Первая неделя в Хогвартсе для Авроры была похожа на ожившую сказку из детских снов. Всё вокруг искрилось магией: портреты шептались за спиной, лестницы двигались сами по себе, а из-под купола Большого зала на столы падали настоящие звёзды. Она ловила каждый момент, жадно впитывая новые знания на лекциях, а вечера проводила за аккуратными конспектами с ароматом свежего пергамента. Даже ночные бдения над учебниками прошлых курсов давались легко — её ум был остёр и жаден, а энергия, казалось, била через край. Она успевала всё: и учиться, и с восторгом исследовать замок, и ввязываться в безобидные проделки вместе с неразлучными близнецами Уизли, заразительно смеясь над их шутками. Но сказка имеет свойство заканчиваться. Постепенно груз ответственности начал давить всё сильнее. Яркий свет в её глазах начал меркнуть, словно кто-то по капле выливал из него живую воду. Пылкая, живая девочка постепенно превращалась в тень. Её стройная спина ссутулилась под тяжестью невидимых книг. Румянец на щеках сменился мертвенной бледностью, а под глазами залегли густые, сизые тени, будто её ночи напролёт преследовали дементоры. Аккуратная косичка распалась на беспомощные пряди, вьющиеся от усталости и небрежности. Всё своё время, от рассвета до глубокой ночи, она проводила в библиотеке, зарывшись в фолианты выше её головы. Часто её можно было застать спящей прямо на страницах раскрытого трактата по трансфигурации, щека прилипла к пергаменту, а пальцы всё ещё судорожно сжимали перо. Она стала частой гостьей за столом Гриффиндора лишь в первые дни. Теперь её место обычно пустовало во время ужинов, а если она и появлялась, то лишь для того, чтобы безучастно ковырять вилкой еду, глядя в одну точку стеклянным, невидящим взглядом. Её друзья не могли не заметить эту стремительную перемену. Они наблюдали, как она буквально угасала на их глазах, и тихо тревожились. Гарри и Рон, застав её спящей в библиотеке в очередной раз, стали по-отечески накидывать на её плечи свой плащ, стараясь не разбудить. Гермиона, сжалившись над подругой, стала делиться с ней своими безупречными конспектами, терпеливо разжевывая сложные темы у камина в общей гостиной тихим, успокаивающим голосом. Близнецы Уизли действовали своим проверенным методом. Они настойчиво вытаскивали её во двор, заставляя гонять по полю мяч или просто бездумно дурачиться, пытаясь вернуть хоть искру её прежнего озорного огня. Но самым чутким барометром её состояния был её собственный кот, Шторм. Он, обычно независимый и гордый, теперь не отходил от хозяйки ни на шаг. В библиотеке он укладывался у её ног, громко мурлыча, пытаясь убаюкать её тревожный сон. А во время ужинов Шторм совершал настоящие подвиги. Словно тень, он скользил между ног студентов, чтобы тихонько притащить и уронить к её ногам украденный со стола бутерброд, кусок пирога или самое сочное яблоко. Он тыкался влажным носом в её безучастную руку, настойчиво и требовательно мяукая, словно умоляя: «Ешь. Возьми силы. Я волнуюсь»... Руки дрожат, а в ушах стоит пронзительный, сводящий с ума звон. Аврора резко вздрагивает и просыпается, выныривая из пучины очередного кошмара. Сознание возвращается медленно: она снова в библиотеке, засыпала над книгами. Лоб прилип к пергаменту, а пальцы так и не разжались вокруг пера, оставив на коже чернильное пятно. Она пытается отдышаться, глотая воздух ртом, и замечает перед собой небольшой клочок пергамента. «Аврора, как проснёшься — приходи на поле для квиддича. Я буду сидеть на трибунах. Передам тебе новые конспекты. — Г. Грейндер» Аврора тихо улыбнулась. Она прекрасно понимала, что Гермиона могла бы передать конспекты где угодно — в замке, в общей гостиной. Это был лишь предлог, чтобы вытащить её из каменных стен библиотеки на свежий воздух, заставить развеяться. И, несмотря на усталость, эта простая забота тронула её. Она быстро собрала книги в сумку и направилась к полю. Стадион оглашался криками и свистом. Гриффиндорцы носились по полю в вихре тренировки. А высоко на трибунах, словно отрешенный наблюдатель, сидела Гермиона. Аврора поднялась к ней и опустилась на холодную деревянную скамью рядом. — Я принесла, как просила, — сказала Гермиона, протягивая стопку аккуратно исписанных листов. — Но признаюсь, это был лишь повод. Ты не должна так изнурять себя. Даже Макгонагалл заметила твою бледность. — Я знаю, — вздохнула Аврора, принимая конспекты. — Просто… нужно успеть всё. — Никто не успевает всё, — мягко парировала Гермиона. — Вот взять нашу команду по квиддичу. Наш ловец, последний семикурсник, выпустился, и теперь Вуд сходит с ума, пытаясь найти замену. Он требует невозможного — чтобы новый игрок читал игру быстрее мысли и не боялся ничего. Даже снитча. Она указала на поле, где Оливер Вуд что-то яростно объяснял Кэти Белл, жестикулируя так, будто отбивался от роя шершней. В этот момент Аврора услышала его. Тот самый звук из своих кошмаров — нарастающий, высокочастотный, пронзительный гул, от которого кровь стынет в жилах. Адреналин, острый и холодный, ударил ей в виски. Она инстинктивно подняла голову — и увидела. Вдалеке, на уровне трибун, что-то крошечное и ослепительно-золотое мчалось с невероятной скоростью. Прямо на них. Прямо на Гермиону, которая, увлеченно рассказывая о проблемах команды, ничего не замечала. Мысли отказали. Сработал чистый инстинкт. —Гермиона, ДЕРЖИСЬ! — крикнула Аврора, резко вскакивая и со всей силы отталкивая подругу от линии атаки. Сама же она, теряя равновесие, инстинктивно выбросила вперёд руку — не чтобы поймать, а чтобы закрыться, отвести удар. Глухой, костистый щелчок оглушил её. Острая, обжигающая боль пронзала кисть, отзываясь эхом во всём теле. Вся нелепость и безумие произошедшего дошло до неё одновременно с дикой болью. Сквозь туман в глазах она увидела, что её пальцы, уже быстро синеющие, рефлекторно сжались во что-то маленькое, твёрдое и отчаянно бьющееся крошечными крыльями. На поле воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь её собственным прерывистым дыханием. Тренировка замерла. Первой пришла в себя Гермиона. Она в ужасе уставилась на руку подруги. —Аврора! Твоя рука! О, боги, это же… — её взгляд переключился на сжатую ладонь, из которой виднелся уголок золотого крыла. — Ты поймала его? Ты поймала снитч?! Голой рукой! С трибун, словно из пушек, взлетели несколько игроков. Первыми примчались Фред и Джордж Уизли. — Я же видел! — завопил Фред, указывая на Аврору. — Она даже не смотрела! Она его услышала! — Она только что спасла Грейнджер от верного сотрясения мозга, — с непривычным для него благоговением в голосе добавил Джордж. — И поймала снитч. Сидя. На трибуне. К ним подлетел Оливер Вуд, его лицо выражало смесь шока, недоверия и дикой надежды. —Мисс… — он запнулся, не зная её имени. — Ты… Ты понимаешь, что ты только что сделала? Этот снитч был не в игре! Он вылетел из коробки и разогнался! Ты… — он подлетел ближе, глядя на её сжатую, посиневшую руку. — Ты сломала пальцы. Ради того, чтобы его остановить. Аврора, бледная как полотно, молча кивнула, не в силах разжать челюсть от боли. — Медсестра Помфри — сию же минуту! — скомандовал Вуд, и кто-то из команды рванул в замок. —А как только она тебя починит... — капитан посмотрел на неё с совершенно новым, оценивающим взглядом, — мы с тобой серьёзно поговорим. Добро пожаловать в команду. Слова повисли в воздухе, такие же нереальные, как и боль в её руке. Аврора замерла, не веря своим ушам. —В... команду? — переспросила она, и голос её сорвался на шепот. — Но я... я даже не летала никогда... И... у меня учёба, я не успеваю, я... Она заглянула в его лицо, пытаясь найти понимание, но увидела лишь непробиваемую решимость. Её доводы разбивались о каменную стену его фанатичной целеустремлённости. — Понятия не имею, как ты это сделала, — перебил он её, его голос не допускал возражений. — Но тот, кто ловит вышедший из-под контроля снитч голой рукой, жертвуя своими костями ради другого, — это не случайность. Это инстинкт. Мне не нужен тот, кто умеет красиво летать. Мне нужен тот, кто хочет победить на уровне инстинктов. Ты только что доказала, что это ты. Он уже разворачивался, чтобы отдать распоряжения команде, но бросил через плечо: —Первая тренировка завтра в шесть утра. Не опаздывай. И не вздумай говорить мне про домашние задания. Квиддич — вот твоё главное задание теперь. И он улетел, оставив её стоять с окровавленной, пульсирующей рукой, сжимающей снитч, и с нарастающим чувством полнейшего недоумения и легкой паники. Она мельком увидела восхищённые лица близнецов и шокированное — Гермионы. — Но... — попыталась было возразить Аврора пустоте, но было поздно. Её судьба на этот семестр была решена с тиранической прямотой Оливера Вуда. Осталось только осознать, что в её и без того переполненном расписании теперь появилась ежедневная многочасовая тренировка. От этой мысли у неё закружилась голова сильнее, чем от боли в руке. Мадам Помфри, ворча на безалаберность юных квиддичистов, виртуозно исцелила руку Авроры. Кость срослась, синяки растаяли, будто их и не было, оставив лишь призрачное воспоминание о боли. Но вот её собственное желание на следующее утро в шесть часов уже стоять на залитом холодным рассветным туманом поле было куда более призрачным.Оливер Вуд, словно монумент собственной целеустремлённости, уже был там, отмеряя взглядом каждый дюйм поля. И началось. Тренировки оказались кошмаром наяву, по сравнению с которым ночные видения казались лишь дурными сказками. Они выжимали из неё всё: мышцы горели огнём, ладони стирались в кровь о рукоять метлы, а ветер на большой скорости резал глаза, заставляя их слезиться. После особо изматывающих дней она едва могла пошевелиться, её тело казалось чужим, налитым свинцом. Каждый её день теперь был жёстко расписан: два часа до занятий и четыре — после. Времени на еду и сон стало катастрофически мало. Пирожки, принесённые Штормом, теперь были не прихотью, а необходимостью. Совмещать учёбу и квиддич оказалось на грани возможного. Силы, которых едва хватало на одно, теперь приходилось дробить на два фронта. И это было мучительно. На уроках Аврора превратилась в молчаливую куклу. Она сидела с остекленевшим, невидящим взглядом, уставясь в одну точку на стене. Когда преподаватели вызывали её, она медленно поднималась и на автомате выдавливала заученные фразы, не поднимая глаз и не вникая в суть вопроса. Её голос звучал плоским, лишённым эмоций эхом. — Мисс, вы уверены, что с вами всё в порядке? — то и дело спрашивали её профессора Флитвик и Макгонагалл, замечая её неестественную бледность и отрешённость. —Всё в порядке, профессор, — безжизненно отвечала она, отворачиваясь. — Просто устала. На тренировках голос Оливера Вуда доносился до неё как сквозь толщу воды — глухой, искажённый и почти лишённый смысла. Она была призраком на метле, бездумно и молча выполняя манёвры, пока её разум витал где-то далеко, в лабиринтах формул и дат. Её единственной мыслью было дождаться заветных слов: «Тренировка окончена!». И как только они звучали, она, не говоря ни слова, направлялась в библиотеку. Там она зарывалась в книги и, чаще всего, так и засыпала на них, её сон был тяжёлым и беспокойным, а на щеке отпечатывались строки из учебников. Приближался день первого матча, и без того невыносимая нагрузка возросла до немыслимых масштабов. Тренировки стали длиннее и изнурительнее, а Оливер Вуд — жёстче и требовательнее. Он был неумолим, выжимая из команды каждую каплю сил, вытачивая из них идеальный механизм для победы. Он не щадил никого, и себя — в первую очередь. Аврора частенько, возвращаясь из библиотеки глубоко за полночь, замечала одинокую фигуру на затемнённом поле. Даже в комендантский час, при свете луны и редких факелей, Вуд отрабатывал броски, в одиночку гоняя загонщиков или выписывая сложнейшие виражи. Он был похож на одержимого призрака, не знающего покоя. До попадания в команду они с Оливером почти не общались, но близнецы Уизли часто рассказывали о нём. Их истории рисовали портрет фанатика, человека, для которого квиддич был не просто игрой, а воздухом и смыслом существования. «Он живёт этим, — с неподдельным уважением говорил Фред. — Видишь эти диаграмы на стене в его комнате? Он прорабатывает тактику во сне». «Кубок квиддича — его навязчивая идея, — вторил ему Джордж. — Единственная мечта, ради которой он готов свернуть горы. Или сломать пару-тройку метел о головы несогласных». Они говорили, что он горит своей мечтой с таким ослепительным накалом, что тому, кто посмеет встать у него на пути, не сдобровать. И теперь, наблюдая за его титаническим, почти саморазрушительным стремлением, Аврора понимала: она не имеет права его подвести. Мысль о том, чтобы стать слабым звеном, тем, из-за кого рухнут все его многолетние усилия, была невыносима. Его одержимость стала и её крестом. Она не могла, не смела лишить его этой мечты. Видя, как он выкладывается по ночам, она заставляла себя вставать в шесть утра, стискивая зубы от усталости. Его фанатизм стал для неё одновременно и кнутом, и тем маяком, который не давал ей сдаться.