My name is Richard

Ричард вышел из кабинета Штанцлера в состоянии, близком к опустошению. Эта ночь была отвратительной — впрочем, как и вся ситуация, в которую судьба столкнула семнадцатилетнего Ричарда Окдела. Юноше предстояло сделать выбор, к которому не каждый взрослый мужчина оказался бы способен. Выбор, который мог превратить его одновременно в спасителя Талигойи и убийцу собственного эра. Чувства в голове перемешались в хаотичный водоворот. Отравить своего эра, Рокэ Алву… словно крысу. Да, Алва не был образцом чести, но уж точно не заслуживал подлой смерти от руки оруженосца. «Переступить честь ради чести… как глупо, как иронично», — мелькнуло у него. Рокэ, несомненно, посмеялся бы над таким парадоксом. Алва… Перед внутренним взором всплыли слова матери: «Рокэ Алво — тот, кто убил вашего отца». Отец… Он поклялся матери отомстить за него. И теперь чувствовал стыд — стыд за то, что сочувствует убийце своего отца. Эгмонд Окдел был редкой темой в семье — слишком болезненной. Каждый раз, когда Ричард позволял себе вспомнить отца, в горле мгновенно стягивался узел, а глаза наполнялись слезами. За это мать ругала. «Тан Ричард Окдел не должен плакать. Это неприлично». Поэтому он и учился не думать. Не чувствовать. Не помнить. Но этой ночью всё навалилось разом. Голова болела от давящих мыслей. Внутри него «за» и «против» сцепились в ожесточённой борьбе, и он не заметил, как ноги сами привели его в дом на улице Мимоз. Не понял, как оказался перед дверью кабинета Рокэ. Первый маршал сидел возле камина, на расстеленной шкуре, попивая «Дурную кровь». — Заходите, юноша. Не стойте в дверях, — произнёс он ровным, бархатным голосом. Ричард шагнул внутрь и застыл, словно окаменев. Пламя камина золотистым светом подчеркивало красоту Алвы: черные, густые кудри блестели, словно смола; кожа казалась мраморной; а глаза — синие, как глубокое морское дно — были теми, в которых можно утонуть. Да, Дикон видел его красоту. Но он был воспитан так, что предпочитал женщин. Гайфийская любовь не подобает людям чести — так говорила мать. Алва сидел на полу, держа в руках странный морийский инструмент. Неподвижность юноши, его задумчивый и потерянный вид, казались маршалу забавными — что же происходит в голове мальчишки? Видя, что Ричард стоит, как статуя, Рокэ решил взять инициативу в свои руки. — Раз вы здесь, налейте вина. В Каноэле хотят вывести новый сорт и прислали бутылку на пробу. Ричард, услышав приказ, подчинился мгновенно. А в его голове тем временем бушевал настоящий хаос — хаос из голосов, воспоминаний и страхов. «Ты должен отомстить за Эгмонда!» — звучал голос матери. «Жизнь этих людей стоит одной жизни маршала», — хладнокровно напомнил Штанцлер. «Вы так похожи на своего отца…» — прошептала Катари. И наконец — голос, который он хотел слышать меньше всего, голос, который звучал только в памяти: «Я вернусь быстро, ты и не заметишь моего отсутствия», — сказал отец перед самой смертью. А поверх всех голосов вспыхнула клятва: «Твой бой — мой бой. Моя жизнь — твоя жизнь. Пусть сломится шпага моя и род покроется позором, если предам рыцаря своего». Голова раскалывалась. Он хотел, чтобы все эти голоса наконец замолчали. Наливая вино, Ричард заметил кольцо — знак поручения Штанцлера. И именно тогда он впервые понял, насколько загнан в угол. Он не мог убить человека, который спасал его множество раз. Но он должен был отомстить за отца. Должен был продолжить дело предков, вернуть величие Талигойе. И в этот момент Ричард впервые в жизни мечтал быть просто крестьянином. Или навозником. Кем угодно — только не Окделом. Он даже подумал, что если бы Алва его не выбрал… если бы его отправили домой с позором… это было бы лучше, чем нынешний выбор. Убить своего эра — это не по чести. Вернее было бы убить себя. Так родилось решение: отравить Рокэ — и себя. Он налил яд в оба бокала. И подал один Алве. Рокэ посмотрел на вино. Прежде чем сделать глоток, спросил неожиданно: — С какого возраста вы себя помните? Ричард почувствовал облегчение — перед смертью позволено сказать правду. — Лет с трёх, — тихо начал он. — Я боялся выходить во двор. Мы должны были показаться подданным, я… дрожал. Но отец приобнял меня и обещал сладостей после церемонии. Страх прошёл — не из-за сладостей. Из-за тепла. Он редко был мягким… повелитель скал должен быть твердым… даже перед детьми… Ричард улыбнулся — в его голосе смешались радость и боль. Рокэ слушал удивлённо. Он знал, что в Надоре детей воспитывают строго, но чтобы объятие было редкостью… Теперь он понимал, почему это воспоминание заставило Ричарда улыбнуться. Перед ним — ребёнок, которому не хватало любви. Который был скован долгом с тех пор, как научился ходить. "Ему всего лишь 17 , не нужно юноше давать совершить ошибки. И тем более спрашивать как с взрослого , я должен быть умнее , и не должен ровняться с мальчишкой " - Подумал Рокэ Алва отпил вино. И в тот момент, когда Ричард поднёс бокал к губам, приказал резко: — Поставьте. Ричард оцепенел. Как он догадался?! Позор. Позор! Но ведь Алва уже сделал глоток — значит, должен умереть и он. Ричард попытался допить своё — но Алва наотмашь выбил бокал из его руки. Вино хлынуло по одежде, оставляя багровые следы. Юноша схватил кинжал — смерть от железа хотя бы честнее. Но Рокэ перехватил его запястье и сжал так сильно, что он выронил оружие. Инстинкты заставили Ричарда ударить — вспыхнула короткая борьба, и Алва повалил его на пол, прижимая руки к полу. Рокэ замер над ним. Ричард был прижат к полу. Холод каменных плит впивался в спину, но сильнее всего давило другое — взгляд. Он смотрел в эти синие, как северное море, глаза, и казалось, что в глубине этого цвета скрыт немой упрёк за само его существование. Ричард тону́л — не в страхе, нет. В вине. В осознании собственного бессилия. "Я даже не смог отомстить за отца… Папа, прости.Я позор Рода Окдел. Эр Рокэ… простите за то, что замыслил против вас. Простите… Я не оправдал ваших надежд Матушка … Я не возрожду Великую Талигою…" Грудь сжало так сильно, что стало трудно дышать. И тогда Ричард — впервые за долгие годы — позволил себе заплакать. Горько, отчаянно, до боли в горле. Слёзы обжигали кожу, сердце стучало так, будто готово выскочить наружу. Хотелось выть, как раненый волк перед полной луной. Причин для слёз было слишком много. Он винил себя… и в то же время жалел себя. " Я предатель… ничтожество… Папа, прости… Эр Рокэ, простите… Я устал. Я так устал… Оставьте меня в покое все. Ненавижу…" Рокэ, увидев, как Ричард ломается под тяжестью пережитого, медленно разжал пальцы. Его хватка исчезла, и вместо жесткости пришли крепкие, уверенные объятия. Он прижал Ричарда к себе, обнимая, как мать обнимает своего потерянного, измученного ребёнка — осторожно, но надёжно. Пальцы Рокэ мягко скользнули по волосам юноши, успокаивая, словно прогоняя его внутреннюю бурю. И Ричард плакал. Впервые ему позволяли это. Ненависть и любовь смешались в одно непонятное, пульсирующее чувство, которое резало изнутри. Когда дыхание стало ровнее, Ричард поднял голову. Что-то внутри него требовало выхода — не крика, не ярости. Песни. Исповеди. Он решил спеть на надосрком — слова собственного сочинения, вырванные из самой души. Он начал тихо, почти шёпотом, но голос постепенно крепнул: «Должен ли я принять это, должен ли я бежать? Should I embrace it, should I run?» «Что меня мотивирует? What motivates me?» «Ненависть? Hatred?» «Это любовь? Is it love?» Слова шли сами, без усилий, как будто рождались из боли в сердце. «Что ещё хуже — что я тоже хочу быть великим? What’s more wrong, that I too wish to be great?» «Или… моя мать хотела бы, чтобы у неё был другой сын? Or my mother wished she’d had a son?» Он говорил то, что никогда не смел произносить вслух. «И даже если я не смогу быть тем, кто достоин… And even if I can’t be the one…» «Может быть, я хотя бы смогу помочь ему освободить место. Maybe I could at least help make way for him.» Голос задрожал, но он продолжал: «До того дня, когда он придёт… Until the day that he comes…» «Возможно, и моё имя будет известно. Maybe my name could also be known…» «Что я помог вернуть добро людям… That I helped return good to the people…» «И восстановил величие Талиголии…» Он едва дышал, проговаривая своё имя: «Ричард Окдел… Ричард Окдел… Ричард Окдел…» «Меня зовут Ричард, и моё имя означает “тяжёлый”. My name is Richard and my name means heavy.» Он закрыл глаза. «И потому — с тяжёлым сердцем… So with a heavy heart…» «Я направлю этот кинжал в сердце моего врага. I’ll guide this dagger into the heart of my enemy.» А по том — тише, почти неразличимо: «Всю мою жизнь ты был для меня учителем и другом. My whole life, you were a teacher and friend to me…» Рокэ не понимал о чем говорит Дикон. Можно было предположить, юноша говорил о том что держал в себе, о том что терзало душу. Сегодня Ворон понял одно точно, он не оставит Ричарда Окдела одного.