послесвечение

                    Жарким полднем над Эбисугаокой сияло солнце. Все пышно цвело, питаясь светом, и богатая листва деревьев казалась пронзительно, ядовито зеленой. Стрекот насекомых стоял оглушительный; он звучал повсюду, но особенно здесь, на окраине города, где раскинулись рисовые поля и шумела мелкая река.       Он неторопливо шел по знакомым дорогам, заново их приветствуя с тем же теплом, какое дарило солнце. Тихий звон колокольчика, отдаленное кваканье лягушки, приглушенные голоса за стенами домов сопровождали его. Жители, что встречались ему на пути, приветственно кланялись, плохо скрывая любопытство. Не похоже, чтобы многие из них помнили его. Он не помнил их тем более, но вежливо улыбался, если лица приходились ему по душе.       Над металлическими крышами дрожала сверкающая солнечная дымка. Проходя по улицам, он видел, как жители, в основном неработающие женщины и старики, прятались в тени под крышами и обмахивались веерами. Они провожали его полуравнодушными и в то же время подозрительными взглядами.       На детской площадке бросались друг в друга песком дети. Они заполнили всю улицу и явно вели какую-то, лишь им понятную, игру. На качелях, с улыбкой наблюдая за ними, сидела девушка. Остановившись возле колодца под сенью цветущей и сладко пахнущей смолой липы, он позволил себе миг вновь узнать ее и вновь ею восхититься. Вспомнить то, что забыл, и заметить то, что появилось за время расставания. Он помнил ее веселой нахальной девочкой, всегда все же доброй, и тревожной, грустной девушкой со злой болью внутри. Нежность и зрелое, прежде не свойственное ей счастье теперь сияло в ее лице. Белые цветы, что она держала в руках, очень ей шли. Именно такие цветы он видел в своих мечтах, когда представлял их свадьбу. В вазах и в ее волосах — маленькие веточки, белые лепестки. Они договорились увидеться в полдень там, где впервые встретились.       Она заметила его, и ее улыбка стала увереннее, теплее. Было жарко, и он был в костюме, но таял не от солнца, а оттого, какой поразительно яркой она была. Солнце, лето, жара — все казалось холодным и тусклым по сравнению с ней. Но в этом чувстве, что он испытывал к ней, не было ничего нарочитого, туманного, опьяняющего. Оно состояло из всего знакомого: светлая тоска, как при мысли о детстве, трепет, как при любовании луной и ее отражением на воде в садовом пруду, желание позаботиться, как при взгляде на сломавшую крылышко птицу, щекота смеха, как при шутках в беззаботные времена, жажда и жадность, как в те далекие дни, когда он мог только издалека наблюдать за другими детьми, покупавшими сладости в Чизуруе, и стоять с пустыми карманами где-нибудь подальше от искушения. Все в его любви принадлежало ему и могло быть чужим только если бы он сам принадлежал кому-то другому. А принадлежал ли — не ему судить. У каждого из них было свое мнение на этот счет. Они… договорились.       Он приблизился к ней и протянул руку. Она ответила ему без заминки, но в прищуре глаз искрилось веселое понимание, даже хитрость, словно она знала, какое произвела впечатление.       — Здравствуй, Хинако, — сказал он, мягко сжимая ее тонкие пальцы.       — Здравствуйте, Котоюки-сан, — ответила она с добротой, уверяя тем самым, что насмешка была только детской, игривой.       Он не удержался:       — Ты прекрасна, — и огладил ее ладонь с затаенной и плачущей от разлуки любовью.       Она внимательно поглядела на него, ища правду в его лице. Он, должно быть, выглядел, как влюбленный дурак. Как жалкий неудачник, задуренный чувством. Он мог ощутить когти своей матери, с любовью впивающиеся в щеки, и услышать ее голос, тихо льющийся в уши, мягко заверяющий, что он станет достойным наследником клана.       — Спасибо вам, — Хинако не смутилась и не отвела глаз. В детстве она не простила бы ему этих слов, а год назад подавленно бы их отвергла. В детстве он не решился бы их произнести, а год назад сам едва ли понимал себя. Теперь он говорил, а она выглядела спокойной и довольной.       Вокруг них кричали и бегали дети. Он обратил внимание на ее букет.       — Красивые цветы.       От улыбки ее глаза прищурились. Она достала одну веточку, приподняла ее к его лицу и присмотрелась.       — Это для вас, Котоюки-сан. Ваш приезд… праздник для меня. Они вам очень идут. Белые магнолии.       — Я польщен, — ответил он и, несколько подумав, предложил ей руку. Не имело смысла таиться или стесняться. Он прибыл с очевидными намерениями, готовый к любому исходу.       Хинако положила ладонь на его руку и позволила ему вести себя. Счастье наполнило его изнутри, рожденное от надежды.       — Давайте прогуляемся по городу, — сказала она, и хотя держалась за его руку, вела его сама, неторопливо и галантно, так, как вел бы ее он. Но он наслаждался и тем, что полностью поддавался ее желанию.       Они прошли по узеньким переулкам, где сушилось белье и лежал неубранный мусор, и поднялись по ступеням к главной улице. В центре города было гораздо оживленнее. Магазинов, как он заметил, стало больше, и несколько палаточных киосков стояли открытые, торгуя закусками и сувенирами. Юноши и девушки сидели на скамейках под крышей Чизуруи, там, где когда-то сидел он сам со своими друзьями, и грызли лед, утомленные жарой. Взгляды прохожих устремлялись на них уже более, чем с любопытством. Возможно, они все еще помнили скандальную свадьбу тринадцать месяцев назад. В конце концов, это был маленький город, где все знали друг о друге все. Он сам помнил это по своему детству: как разговоров не таили ни тонкие стены, ни приличия, ни взрослые, ни дети. Однажды, случайно, он нашел оригами с чужой обидой. Таким странным казалось ему в то время, что неудачи, свои и чужие, обходили его стороной. Счастье тоже не принимало его. Семья не принимала его. Одноклассники не принимали его. Он был невидим для всего мира, кроме своей матери, пока не встретил Хинако. Имело ли смысл рассуждать о природе любовных заклятий, если его не существовало до встречи с Хинако?       Они обошли шумные улицы и свернули на маленькую проселочную дорогу между городом и полями. Пыль вздымалась, пачкая белые носки Хинако. Ее длинная синяя юбка колыхалась, и каждая складка казалась ему достойной внимания.       — Скажите, Котоюки-сан, — произнесла Хинако. — Вы были правдивы в своем последнем письме?       Он о многом рассказал ей в последнем письме. О семье, о работе, о матери. Но она спрашивала о последней строке, добавленной скромно, мимолетно, но весомо. Спустя время, писал он, и навсегда мое предложение остается неизменным.       — В своей любви я никогда не смог бы обмануть ни тебя, ни себя, — ответил он. — С поры нашей свадьбы ничего не изменилось.       Она крепче сжала его руку, тихо улыбаясь.       Вскоре дорога пошла в гору; повеяло влагой, и голоса птиц стали так же отчетливы, как голоса насекомых, раздаваясь эхом среди зеленого леса. Крепкие тории сопровождали их на пути. Навстречу им по лестнице спускалась пожилая пара. Они обменялись поклонами.       Он помнил, что на вершине горы стояло святилище, но в его воспоминаниях это было неоживленное, даже несколько мрачное место. Теперь двери храма были гостеприимно распахнуты, и несколько человек, небольшая семья, во дворе совершали омовение у тэмидзуи.       Хинако остановилась у ворот, приложила ладонь ко рту и крикнула:       — Сакуко!       Некоторое время спустя из храма выглянула девичья голова. Затем явилась сама девушка, одетая в белые и красные одежды мико. Он помнил Сакуко Игараси. Они учились в одном классе средней школы. Ее часто обижали по пустякам. Теперь она радостно и не очень осторожно сбегала по ступеням им навстречу. Заметив его, она слегка замедлила шаг, и улыбка дрогнула.       — Хинако, привет, — сказала она и посмотрела на него. — Здравствуйте… Цунэки-сан.       — Игараси-сан, — вежливо ответил он.       — Ах, — вдруг изумилась Сакуко и взглянула на Хинако большими глазами. — Неужели теперь? Пора?       — Да, — светло улыбаясь, ответила Хинако. — Я пришла попрощаться… и поблагодарить тебя.       Сакуко как-то неприятно смутилась и опустила глаза. Затем взволнованно снова посмотрела на Хинако и поспешно взяла ее за руку, но сперва не нашлась, что сказать, так и застыла, кусая губы.       — За что? — в конце концов прошептала она.       — За твое терпение, — просто ответила Хинако. — За то, что ты дала нам шанс…       — Нет, нет, не надо так говорить! — внезапно перебила Сакуко, даже зажмуриваясь. — Я… я буду скучать по тебе. Но я также… я рада за тебя.       Хинако кивнула.       — Не забывай меня.       — Хорошо. Никогда не забуду.       Когда они уходили, она помахала рукой. Хинако, обернувшись, помахала рукой в ответ.       Хинако много писала ему о своих друзьях. Он видел, как тяжело давалось ей расставание с ними, как оно огорчало ее, невзирая на то, что дружба была обременена многими тяжелыми чувствами. Но в последнее время она говорила о них все меньше, словно вырастая из них, как из старой школьной формы. Приятно было видеть, что теперь она прощалась с ними легко.       Они вернулись в город по маленькой тропинке между рекой и лесом, такой узкой, что Хинако шла впереди, уверенно держа его за руку. Он шел по ее следам. Он бы позволил ей вести себя к алтарю, если бы она пожелала, и все равно, что сказали бы на это его родственники, его мать. Все равно, что сказала бы та гнилая, проклятая часть его, что давно слилась с его сердцем. Он заставит ее замолчать, по крайней мере на этот раз.       — Посмотри, это же та невеста… — прошептала женщина за их спиной.       Он хотел обернуться, но Хинако крепко вцепилась в его руку. Ее лицо оставалось спокойно, но в то же время выражение сохраняло доброту, не обремененную ни обидами, ни сожалениями. На их свадьбе она отказала ему на глазах у всего клана и собственных родителей. Они расстались с уважением друг к другу, но он знал, что другие не будут так сердечны. Ее не разодрали лисы его клана, но люди обладали не меньшим аппетитом. Он мог сдержать лис, но она желала сражаться с людьми сама, своей волей, и в этом он не мог оказать ей помощи.       Поэтому он положил ладонь на ее ладонь, просто чтобы выразить сочувствие и желание остаться с ней рядом даже среди этого насмешничества и неуважения, которого он не допустит, если…       — О, — произнесла Хинако мягко, останавливаясь, и он остановился вместе с ней. Ее взгляд был направлен в сторону маленького кафе с розовой вывеской и большими окнами. Вход был украшен подсолнухами. За стеклом он видел несколько занятых столиков.       — В чем дело? — спросил он.       — Я бы хотела поздороваться, — ответила она и взглянула на него. Он улыбнулся, и они направились в кафе.       Это было маленькое место, едва ли просторное, с красивыми витринами, полными десертов. Всего два столика были заняты. Хинако подвела их туда, где у окна сидела пара — юноша и девушка. Они сидели молча и подняли глаза, когда в их тишину вмешались.       — Привет, — сказала Хинако.       Девушка выглядела рассеянно-удивленной и несколько расстроенной, словно появление Хинако вырвало ее из какого-то тоскливого размышления, но и не принесло никакой радости. Юноша резко поднял голову, но смотрел отупело, как бы не понимая, что видел, и не доверяя своим глазам.       Женщина за прилавком поглядывала на них из-за газеты, которой прикрывалась. Совсем молодые девочки возраста средней школы приглушили голоса.       — А, Хинако, — произнесла девушка неуверенно, переводя взгляд с нее на него и обратно. — Привет.       — Мы давно не виделись, Ринко, — сказала Хинако и посмотрела на юношу мягче. — Сю.       Мальчик Иваи явно не мог заставить себя поднять на нее глаза, хотя упрямо пытался. Вместо Хинако они останавливались на букете, который она держала в руке. Котоюки наблюдал за этим с сочувствием, снисхождением и некоторым удовлетворением. Теперь Иваи не мог протянуть руки, чтобы прикоснуться к ней. Не так, как прежде. Он не мог коснуться ее даже взглядом.       — Доброго дня вам обоим, — произнес Котоюки.       Наступило молчание. Хинако, ждавшая чьих-то слов, в конце концов улыбнулась.       — Мы с Котоюки-саном прогуливались и заметили вас. Хорошо, что так сложилось. Сегодня особенный день. Я бы хотела попрощаться.       Иваи сжал кулаки на коленях.       — Значит, уже? — с какой-то неохотой произнес он.       — Да, — ответила Хинако. — Я только хотела пожелать всего хорошего вам обоим. Несмотря ни на что… спасибо за то, что были моими друзьями.       Нишида — так, он помнил, ее звали, старосту класса, всегда такую ответственную, доброжелательную и высокомерную, — вздохнула, и ее лицо разгладилось, прежде чем она улыбнулась и взяла слабую, но уверенную ноту кокетства.       — Ох, не стоит разыгрывать такое благородство. Но тебе тоже всего хорошего. Пусть на этот раз… — она пожевала мысль, прежде чем закончить: — Все закончится хорошо. В конце концов, не всем так везет с замужеством, — она несколько насмешливо посмотрела на него, явно преодолевая робость и пытаясь сделать тон приветливым. Затем улыбнулась охотнее и взглянула на своего спутника. — Правда ведь Хинако очень повезло, Сю?       Тот, наконец, решительно посмотрел на Хинако.       — Нет, — ответил он. — Все, что у нее будет хорошего, она заслужит сама. — Его рука дернулась на колене, и Котоюки слегка прищурился. — Будь счастлива, Хинако. И помни, — решительно добавил он, — я поддержу тебя, несмотря ни на что… Ведь Земля всегда в опасности, и мы обязались защищать ее вместе, — эти слова дались ему с большим трудом. Но он обрел мужество, и, когда взглянул на Котоюки, в нем не было и капли неуверенности. — А ты, ты заботься о ней, дай ей жить и… и помни, что она тоже выбрала тебя.       Котоюки с тонкой улыбкой наклонил голову, кивая.       Они попрощались и покинули кафе, не оборачиваясь, словно не оставили после себя ничего важного. Он не мог перестать любоваться Хинако, с нежностью замечая, как она повзрослела, как шло ей удовлетворенное спокойствие, приходящее с уверенностью и свободой. Она могла бы отгрызть ему лапу, расцарапать морду, если бы он вознамерился подчинить ее волю, и он бы, пожалуй, отдал ей все это, чтобы только насладиться радостью превосходства в ее лице. Но прежде этой радости было бы разочарование — в нем, в том, что она позволила ему, а этого он допустить не мог.       — Правда, сегодня особенный день, Котоюки-сан? — спросила она, перебирая цветы.       — Для меня — да. Я надеюсь, и для тебя.       Она прижалась к нему, и он насладился их близостью, как прекрасным запахом цветов. Дорога привела их на окраину города, к холму, и они стали подниматься, минуя дома, укрытые густой растительностью горы. Солнечный свет играл на гладких листьях, раздутых от жизни, и кустах, пышно цветущих. С тех мест, где они шли, открывался вид на всю Эбисугаоку, оплетенную сияющей лентой реки. Город был так мал в сравнении с окружающими его зелеными горами, что жизни, которой он прожил здесь, казалось невозможным вместиться в эту череду крыш и ряд полей. Этот город не мог вместить даже его любовь. Мир, в котором он жил, едва ли мог вместить его любовь.       Хинако смотрела на Эбисугаоку с большой любовью, хотя он не мог представить, что она питала к ней теплые чувства. Так много отчаяния, отвращения и злобы в ней было, когда они вместе смотрели на город в последний раз. Но неужели это не могло очиститься, преобразиться и стать частью любви?       Вскоре перед ними показался дом семьи Хинако. Прежняя деревянная ограда вся покосилась и была небрежно отодвинута в сторону. Участок стал куда чище, чем раньше. Кимиэ Симидзу в фартуке и садовых перчатках чистила цветочную клумбу возле дома. Заметив гостей, она прищурилась, напрягая зрение, а затем удивленно выдохнула:       — Хинако! — и поспешно встала. Хинако отпустила его руку и бросилась вперед, чтобы поддержать ее. — Все хорошо, хорошо, только голова немного закружилась. Идем, скорее же идем. И вы, господин Цунэки, прошу вас…       — Нет, мама, — ласково сказала ей Хинако. — Мы с Котоюки-саном пришли попрощаться.       Губы Кимиэ задрожали. Она приложила тыльную сторону перчатки ко рту и носу. Он помнил ее год назад, и тогда она была слаба от болезни. Теперь от нее мало что оставалось.       — Тогда подождите, пожалуйста, здесь. Я позову твоего отца, — она поспешно открыла дверь в дом и крикнула: — Канта! Канта, скорее иди сюда!       Через несколько минут на пороге показался Симидзу Канта. Он ворчал и смотрел недовольно, но, увидев Котоюки, замер и смутился. Котоюки помнил его на свадьбе. Он пил, был счастлив и хвалился перед гостями. Родственники Котоюки заигрывали с ним, как с добычей.       Котоюки улыбнулся ему. Канта отступил назад и перевел глаза на дочь.       — Хинако… — но он, кажется, позабыл все, что можно было бы сказать, и ограничился кратким: — Значит, так.       Она смотрела на него холодно, с нечитаемым выражением. Кимиэ подошла к мужу и утерла теперь обнаженной рукой слезы.       — Дорогая, я так тобой горжусь. Скажи ей, — приказала она мужу.       — Мы тобой гордимся, — тихо сказал тот, глядя на обувь Хинако.       Хинако обняла мать.       — Я многому научилась у тебя. Спасибо, что была добра. Пусть и не ко мне.       Кимиэ разрыдалась. Хинако отступила и взглянула на отца.       — Я никогда не прощу и не полюблю тебя, — сказала она ему, и тот принял это, не поколебавшись, как мертвый. — Но я и не буду тебя ненавидеть. Ты для меня… ничто. Но ты дорог маме. Утешься этим. Потому что больше у тебя ничего нет и не будет.       Она обернулась, и Котоюки подошел к ней. Они оба поклонились родителям Хинако. Канта молча лил слезы, стыдясь и ненавидя их. Кимиэ боялась закрыть глаза и смотрела им вслед до тех пор, пока они не ушли, направляясь выше по тропе, в густой лес, где цвели орхидеи и бадьян. Если идти дальше, они могли вернуться к святилищу, но Хинако остановила их здесь, прямо под сенью густо сплетенных ветвей и богатством зеленых крон. Она некоторое время смотрела на него, словно заново приглядываясь.       — Вы изменились, Котоюки-сан, — произнесла она наконец, но он различил в ее словах каплю игривости и не спешил тревожиться.       — Ты тоже изменилась, Хинако. Ты выглядишь старше. Счастливее.       Она улыбнулась. Ее улыбка была яркой и открытой, как в детстве. Она перестала бояться собственной радости, и он не мог наглядеться. Ему хотелось посвятить часы совместному изучению всех деталей их облика, прежних и изменившихся.       — Вы кажетесь сильнее, — сказала она ему. — Раньше я восхищалась вами. Но теперь вы как будто… обладаете собой.       — Все, как я писал, — отозвался он, беря ее за руку и восхищаясь лунно-серебристой шестью на грубой коже, каждым вздутым, мясистым суставом, тем, сколько силы и власти держала эта рука, о чем она свидетельствовала перед всем миром. — Ты вдохновила меня вспомнить, кто я такой, и найти истоки моих желаний, чтобы я мог отличить себя от другого, от других. Внутри меня многое переменилось за эти месяцы, но нет ничего, о чем бы ты не знала. Я все поверял тебе в письмах. Потому что, как я и сказал, мое предложение остается прежним, и я хотел бы, чтобы ты знала, от чего откажешься… или на что согласишься, — докончил он, позволив себе лишь ноту страсти, за которой скрывал большую надежду.       Хинако слегка улыбнулась. Казалось, она готова была пожалеть его, если бы не любовь в ее взгляде, та же, которую он видел, когда вводил ее в свой мир. Эта любовь очистилась от всего, кроме только любви, искренней и настоящей, и невозможно было не мечтать о том, чтобы в этой любви жить каждый оставшийся им день. Но что такое была любовь без выбора? Он долго шел к своей любви, но его путь был прямым и неуклонным, ему не приходилось выбирать любить. Та, которую он любил, жила иначе.       — Котоюки-сан, — произнесла Хинако, глядя ему в глаза. — Я пригласила вас в Эбисугаоку, ко мне, потому что наконец определилась с тем, чего я хочу. Если позволите… я прошу вас стать моим мужем и сделать меня вашей женой.       Он не удержался и крепко, с силой сжал ее руки в своих. Восторг вспыхнул в нем неугасимым пламенем. Если бы он не знал приличий, то вцепился бы в нее зубами. И со всей любовью, которую имел, возможно, сжал бы челюсти.       — Моя душа — твоя, Хинако, — пылко сказал он, и в его словах была сила. — С того самого момента, как мы встретились. Для меня будет честью, если ты доверишь мне свою. На этот раз, я обещаю тебе, мы все сделаем правильно.       В лице Хинако была доброта, доброта высшая, сознательная, но не требующая никаких усилий, та, которую она нашла в себе сама и которой старалась жить так долго, что она выросла и заполнила ее всю. Она освободила одну руку и вновь поднесла цветы к его лицу.       — Красиво, — произнесла она.