Рассекая тишину

Тишина была не отсутствием звука, а его искажением. Она звенела в ушах пронзительным, высокочастотным гулом, заглушая всё — отдалённый рокот мегаполиса за стеклом, скрип старых половиц под её собственным весом, даже стук собственного сердца, который, казалось, замер где-то в ледяной пустоте грудной клетки. Это была та самая тишина, что воцарилась в операционной после того, как ровная зелёная линия на мониторе оборвалась и замолчала навсегда. Она была физической субстанцией, давящей на барабанные перепонки, заполняющей лёгкие вместо воздуха. Эмма не помнила дороги домой. Память, этот отлаженный механизм, выдавала сбой, закольцовываясь на одном-единственном кадре: её рука, тянущаяся к замершему манипулятору робота, и плоский, безжизненный голос анестезиолога: «Время смерти...». Дверь квартиры захлопнулась с оглушительным, финальным щелчком, отозвавшимся в гулкой пустоте прихожей. Эмма облокотилась о косяк, пытаясь отдышаться, но воздух не шёл. Горло сжал тугой, болезненный спазм. Она едва успела добежать до раковины в ванной, прежде чем её вырвало — судорожно, мучительно, одной горькой, жёлчной пустотой. Всё, что наполняло её всего несколько часов назад — амбиции, уверенность, пламенная надежда, — осталось там, в стерильном свете операционной, под белой простынёй, накрывшей профессора Акияму. Она медленно сползла по гладкому фасаду тумбы на холодный кафель, прижав лоб к прохладной поверхности. Тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, сотрясающая каждый мускул, каждую кость. Но внутри была лишь вакуумная, ледяная пустота. Она сжала кулаки, вонзив коротко остриженные ногти в ладони, пытаясь вызвать хоть какую-то боль, кроме всепоглощающего, тотального чувства вины. Но чувствовать было нечем. Душу, её профессиональное «я», выжгло дотла. Убийца. Слово прозвучало в сознании не как мысль, а как приговор, вынесенный её собственным внутренним трибуналом. Оно было оглушительно тихим и абсолютно ясным. Не «врач, потерпевший неудачу». Не «участник трагедии». Убийца. Она своими руками, своей верой в технологию, своей чёртовой самонадеянностью остановила ход мыслей, память, саму жизнь. — «Ты стояла и смотрела, — прошипел в голове настойчивый, ядовитый голос, голос её личного саботажника. — Ты видела сбой. Ты видела панику в глазах Ишиды. И что? Твои знаменитые руки, эти «золотые руки» доктора Свон, оказались бесполезными, дрожащими культями. Ты позволила ему умереть». Она непроизвольно разжала кулаки и посмотрела на ладони. Они были чистыми, почти стерильными. Но она чувствовала на них липкую, невидимую плёнку — призрачную кровь профессора Акиямы, которую не смыть ни водой, ни временем. Она с силой потянула за ручку дозатора с жидким мылом, выдавила на руки вязкую розовую жидкость и начала тереть. Тереть, пока кожа на костяшках не закраснела и не заныла. Но ощущение скверны не проходило. Оно было под кожей. Внутри. Словно во сне, она побрела в гостиную, её носки шлёпали по паркету. Взгляд, остекленевший и невидящий, упал на изящную лаковую шкатулку, стоявшую на полке. Внутри лежали письма Реджины. «...Я бесконечно горжусь тем, что ты делаешь...» «...Ты спасаешь мир с помощью роботов...» «...Ты его вдохновила...» Слова, которые когда-то согревали её в Бостонские холода, теперь жгли, как раскалённое железо, приложенное к голой коже. Гордиться? Ею? Она отшатнулась от шкатулки, как от огня. Прикоснуться к этим письмам сейчас значило осквернить их. Осквернить чистую, святую веру Реджины в ту Эмму, которая умерла там, в операционной, вместе с профессором Акиямой. «И ты думаешь, они когда-нибудь снова доверят тебе пациента? — продолжал свой монолог внутренний голос. — Ты думаешь, Реджина сможет смотреть на эти руки, зная, что они не спасли? Что они убили? Ты теперь не хирург. Ты — ходячее предупреждение. Опасно для жизни». Она рухнула на диван, съёжившись в комок, и застыла, уставившись в белую стену. Город за окном сиял и пульсировал жизнью — миллионы огней, миллионы судеб, — но до неё доносился лишь оглушительный, ни на секунду не смолкавший гул собственной вины. Она должна была позвонить Реджине. Должна была услышать её голос, этот якорь, единственный, что мог удержать её на плаву. Но её рука не поднималась. Она представила себе лицо Реджины — её улыбку, тёплый, доверчивый взгляд — и физически ощутила, как её сердце сжимается от нового приступа стыда. Как она посмотрит в эти глаза и скажет:  «Прости, я только что уничтожила жизнь. Можешь обнять меня?» Нет. Любовь Реджины была чистой, святой. А она была палачом. Палачу не место в объятиях святой. Это было бы кощунством. Время потеряло всякий смысл. Оно текло, как густой, тягучий сироп. Рассвет, серый и безрадостный, сменился таким же днём. Свет в комнате менялся, отбрасывая длинные тени, но для Эммы это не имело никакого значения. Она лежала на ковре, куда скатилась с дивана, не в силах пошевелиться, не в силах даже издать звук. Дыхание было коротким, прерывистым, как будто лёгкие отказывались работать в полную силу. Внутри — лишь белый шум самообвинений, бесконечная, заезженная пластинка. Убийца.  Самонадеянная дура.  Он мёртв.  Твои руки. И тогда, из самых глубин этого небытия, сквозь толщу апатии и отчаяния, пробился не голос разума, не проблеск надежды, а древний, животный, примитивный инстинкт. Вода. Горло пылало, словно её пытались задушить раскалённой кочергой. Язык, распухший и сухой, прилип к нёбу. Это была не надежда, не решение — просто банальная, физиологическая потребность умирающего от жажды организма. С невероятным усилием, будто её конечности были залиты свинцом, она перекатилась на другой бок и уперлась ладонью в ворс ковра. Мышцы дрожали от непосильной нагрузки, протестуя против каждого движения. Подняться на колени заняло, казалось, целую вечность. Мир плыл и темнел перед глазами. Она оперлась о край дивана, её пальцы впились в ткань, и, шатаясь, как пьяная, поднялась на ноги. Голова закружилась, комната поплыла в мутном вихре. Она не шла, а волочила ноги, держась за стены, как каторжник в кандалах, пока не добралась до кухни. Рука дрожала так сильно, что вода из кувшина расплёскивалась, прежде чем она смогла налить её в стакан. Она сделала глоток. Холодная жидкость обожгла воспалённое горло, вызвав новый, судорожный приступ кашля. Она стояла, сгорбившись, мокрая, дрожащая, опираясь о столешницу, и смотрела на стакан. Это не было победой. Это не было возвращением. Это было унизительное, жалкое доказательство её собственной немощи. Чтобы сделать глоток воды, ей потребовалось провести в бездействии почти сутки и мобилизовать все остатки воли, все физические силы. Но она сделала это. Один маленький, ничтожный, но всё же шаг. Не к исцелению, а просто к тому, чтобы продолжить существовать в этом аду, который она для себя создала. Внезапно её взгляд, блуждающий и несфокусированный, упал на блокнот, лежащий на столе рядом с холодильником. На верхнем листе, аккуратным, чуть угловатым почерком Такеши, было написано: «Добро пожаловать, доктор Свон. Пароль от Wi-Fi: ********». Этот простой, бытовой, трогательный знак внимания — забота о том, чтобы у неё сразу был интернет, чтобы она чувствовала себя как дома, — вызвал в её сжатом горле новый, болезненный спазм. Кто-то ждал её здесь. Кто-то верил, что у неё здесь будет жизнь, работа, будущее. Кто-то готовил для неё квартиру, покупал продукты, вкладывал в это душу. И что она сделала с этим доверием? Она принесла сюда смерть. Она отшатнулась от стола, как от раскалённого железа. Стакан выскользнул из её ослабевших, мокрых пальцев и разбился о пол с оглушительным, хрустальным звоном, который на секунду пронзил оглушающую тишину. Эмма замерла, смотря на осколки, разлетевшиеся по кухне, на лужу воды, медленно растекающуюся по паркету. Это была идеальная, исчерпывающая метафора её нынешнего существования. Всё разбито. Всё растеклось. Бессмысленно. Она наклонилась и подняла один осколок, самый крупный, держа его за безопасный, относительно гладкий край. В его неровной, искрящейся грани отразилось её лицо — искажённое, разбитое на части, чуждое. Не одно лицо, а множество — как будто её личность, её «я» раскололось и рассыпалось вместе со стеклом. Собрать можно, — мелькнула у неё безумная, отчаянная мысль, — но пазл уже никогда не сложится прежним рисунком. Трещины останутся. Будут видны. Всегда. Она не стала убирать. Она просто опустила осколок на место, в лужу, развернулась и, пошатываясь, побрела обратно в гостиную, оставив за собой этот маленький, бытовой хаос, ставший отражением хаоса в её душе. Она снова рухнула на ковёр, свернувшись калачиком, и закрыла глаза, пытаясь найти спасение в сне, в забытьи. Но сон не шёл. Вместо этого перед её внутренним взором, как в прокручиваемой заново киноленте, проплывали лица. Лицо профессора Акиямы до операции — напряжённое, но полное надежды и странного, интеллигентного достоинства. Лицо Ишиды в момент сбоя — собранное, но с той самой, едва заметной, но безошибочно прочитанной ею проступившей в уголках глаз паникой. Лицо Реджины... Нет. Не Реджины. Она не смела. Её мозг отказывался вызывать этот образ, защищая её от очередного удара саморазрушения. Её рука, будто помимо её воли, сама потянулась к телефону, лежавшему в стороне, мёртвому грузу. Она включила его. Экран загорелся, и его тут же заполонили десятки уведомлений, выстроившихся в бесконечный список. Пропущенные звонки от Ишиды, Такеши, неизвестных номеров, вероятно, коллег. И сообщения. Десятки сообщений от Реджины. Хронология её нарастающей тревоги. «Эмма, как ты? Прошла операция?» «Дорогая, ты очень занята? Всё в порядке?» «Эмма, ты меня пугаешь. Дай знать, что с тобой всё в порядке. Один знак». «Пожалуйста, просто ответь, что ты жива. Один знак. Я не могу так». Последнее сообщение было отправлено всего час назад. Эмма смотрела на экран, и её пальцы онемели. Она не могла. Не могла написать «всё хорошо». Эта ложь была бы слишком чудовищной, слишком очевидной. Она не могла набрать её номер и выдержать тот вздох облегчения, ту тёплую, любящую улыбку, которая последует в ответ. Этот вздох, эта улыбка стали бы для неё окончательным приговором. Они означали бы, что Реджина поверила в её ложь, что та блестящая, уверенная в себе Эмма, которой она гордилась, всё ещё существует. А её не было. Была только эта пустота. Но и оставлять Реджину в этой мучительной, съедающей тревоге, заставлять её проходить через собственные круги ада неведения... это был другой вид жестокости, более изощрённый и трусливый. Собрав всю свою волю, все остатки сил, которые не были растрачены на то, чтобы дойти до кухни, она набрала короткое сообщение. Не ложь, но и не вся правда. Нечто бесцветное, пустое и уклончивое, как она сама. «Реджина. Со мной всё в порядке физически. Но случилось худшее. Пациент не выжил. Я не готова говорить. Мне нужно время. Прошу, просто... дай мне время.» Отправив сообщение, она почувствовала не облегчение, а новый, более глубокий виток стыда. Она пряталась. Отвергала помощь. Отгораживалась. Но в этом стыде, как ни парадоксально, была крошечная, едва живая частица чего-то другого. Ответственности. Хоть и запоздалой, хоть и уродливой. Она не сбежала от Реджины совсем. Она попросила времени. А просьба, даже такая, — это уже действие. Пусть и самое малое, пусть и трусливое. Она отправила его и тут же выключила телефон, не в силах ждать ответа, не в силах вынести ни упрёков, ни, что было бы страшнее, слов поддержки. Это было трусливо. Она знала. Но это было всё, на что она была способна в тот момент. Тишина сгустилась вновь, став ещё более тяжёлой и осязаемой. Она ложилась на грудь неподъёмным, безвоздушным одеялом. Эмма лежала в темноте, и сквозь приоткрытую дверь балкона доносился ровный, безразличный гул мегаполиса — как шум кровотока в огромном живом организме, которому нет дела до одной отмершей, сломанной клетки. Её пальцы сами, будто ища якоря в этом море отчаяния, потянулись к шкатулке с письмами. Она не открывала её, а просто водила подушечками пальцев по резной лаковой крышке, ощущая каждый завиток, каждую шероховатость. Внутри лежали засушенные цветы её прежней жизни, её прежнего «я». Прикоснуться к ним сейчас, вдохнуть их аромат — всё равно что прикоснуться к праху. И вдруг в памяти, ясно и болезненно, всплыл образ. Не картинка, а целое воспоминание, насыщенное чувствами. Реджина, сидящая в их бостонской гостиной, закутанная в мягкий кашемировый плед, с дымящейся чашкой чая в руках. За окном шёл снег. Она смотрела на Эмму, и в её глазах светилось нечто большее, чем любовь или гордость. Это была вера. Глубокая, непоколебимая, почти слепая вера в то, что Эмма способна изменить мир, сдвинуть горы, победить саму смерть. «Ты не просто талантливый хирург, — сказала тогда Реджина, и её голос прозвучал так же отчётливо, как если бы она стояла здесь, в этой токийской квартире. — Ты — боец. И самое главное — я никогда не видела, чтобы ты сдавалась. Ни перед чем. Именно это я люблю в тебе больше всего». Слова отозвались в пустоте жгучим, унизительным стыдом. Боец. Она сдалась перед лицом первого же настоящего, сокрушительного поражения. Не сдаётся. А что она делала последние сутки? Лежала в грязи на полу, в пахучей луже собственной слабости и страха, позволяя отчаянию поглотить себя без остатка. Та Эмма, которой Реджина верила, та Эмма, которой она сама когда-то была, с презрением отвернулась бы от неё сейчас. Она машинально потерла подушечку большого пальца о указательный — старый, доведённый до автоматизма жест, который появлялся, когда её мозг концентрировался на сложнейшем микрососудистом шве. Жест хирурга. Рефлекс. И вся чудовищная абсурдность ситуации обрушилась на неё с новой силой: эти руки, эти «золотые руки», дрожали, не в силах удержать стакан, а её разум, всегда такой острый и ясный, был парализован. Бесполезные культяпки, — прошептал внутренний голос, и на этот раз в нём слышалось не только обвинение, но и леденящее душу отчаяние. Часть её мозга, та самая, что всегда ставила диагнозы, холодно, отстранённо констатировала: «Острый посттравматический синдром. Психогенный ступор. Деперсонализация. Прогноз... сомнительный». Жестокость этой внутренней констатации, этого профессионального диагноза, поставленного самой себе, принесла с собой нечто новое. Не надежду. Не утешение. А холодный, яростный, направленный внутрь гнев. Гнев на свою слабость. На своё падение. На то, что она позволила этому случиться. Она с силой, в которой была вся её накопившаяся ярость, оттолкнула шкатулку. Та с глухим, утробным стуком упала на бок, крышка отскочила, но не открылась до конца. — Довольно, — прохрипела она в темноту. Голос был чужим, сорванным, полным хрипоты. — Довольно. Она поднялась. Медленно, мучительно, кость за костью, мускул за мускулом, преодолевая сопротивление собственного тела, ставшего ей враждебным. Ноги дрожали, подкашивались, но на этот раз выдержали. Она дошла до ванной, не включая свет, и снова сунула голову под струю ледяной воды. На этот раз она не просто выдержала это — она позволила холоду жечь кожу, стекать за воротник, пробираться внутрь, сквозь вату апатии и онемения, пытаясь заморозить тлеющий внутри огонь стыда. Она не смотрела на своё отражение в зеркале. Она боялась увидеть там пустоту. Или, что было ещё страшнее, — того незнакомца с мёртвыми глазами. Вернувшись в гостиную, она подошла к осколкам. Не для того, чтобы убрать их, а чтобы посмотреть. Чтобы принять. Они лежали в луже, отражая тусклый, размытый свет уличных фонарей. Она стояла и смотрела на них, и внутри, на месте выжженной пустыни, что-то кристаллизовалось. Твёрдое. Острое. Неумолимое. Решение. Она не знала, как жить с этим. Не знала, как простить себя — и должна ли она вообще это делать. Не знала, сможет ли когда-нибудь снова взять в руки скальпель, не ощутив при этом приступа паники. Не знала, как смотреть в глаза коллегам, Ишиде, Реджине. Но она знала одно: лежать и ждать, пока её окончательно поглотит эта тьма, — это не выход. Это было бы последним, окончательным предательством. Предательством по отношению к профессору Акияме, чья смерть должна была что-то значить, чья жизнь не должна была стать просто строчкой в отчёте о неудачном эксперименте. Предательством по отношению к команде, которая, возможно, всё ещё боролась, пытаясь понять, что пошло не так. Предательством по отношению к Реджине, которая, даже не зная всей правды, верила в неё. И, в самой глубине, в самых потаённых уголках её израненной души, — это было предательством по отношению к той Эмме Свон, которая пробивалась к вершине через бессонные ночи в библиотеке, через сомнения, через усталость, но никогда — никогда! — не позволяла себе просто так сдаться и распластаться на дне. Она медленно опустила осколок, который всё ещё сжимала в руке, обратно в лужу. Она не уберёт их. Не пошлёт Реджине новое, более развёрнутое сообщение. Не позвонит Ишиде с оправданиями. Не собиратель ей предстояло стать отныне. Хранителем. Хранителем этих осколков, этой памяти, этой тишины и этой боли. Её миссия начиналась не с триумфального возвращения, а с молчаливого, добровольного принятия на себя этого груза. И первый, самый трудный шаг к этому был сделан. Он заключался не в движении вперёд, а в прекращении падения. Она просто стояла посреди разгромленной квартиры, мокрая, дрожащая, с разбитым вдребезги сердцем. Стук в дверь на этот раз был другим — не тревожным, как у Такеши, а твёрдым, властным и не терпящим возражений. Эмма, сидевшая на полу в гостиной и смотревшая на застывший город, даже не вздрогнула. Казалось, все её реакции закончились. — Доктор Свон. Это Ишида. Я знаю, что вы там. Откройте. Голос звучал не через дверь, а сквозь неё, словно Ишида уже был внутри её крепости отчаяния. Эмма медленно поднялась. Ноги подкосились, и ей пришлось опереться о стену. Она не хотела видеть его. Боялась. Но её рука сама потянулась к замку. Дверь открылась. На пороге стояли Ишида и Такеши. Ишида — в том же строгом костюме, что и в больнице, его лицо было гранитной маской, но под ней угадывалась та же усталость, что глодала и её. Такеши держал в руках бумажный пакет, от которого пахло едой, и смотрел на пол, явно смущённый. Ишида окинул взглядом квартиру: разбросанные письма, скомканный план на столе, нетронутые контейнеры с едой, дверь в японскую комнату, из-за которой тянуло холодом одиночества. Его взгляд задержался на осколках стекла на кухне, но он ничего не сказал. — Мы принесли вам поесть, — тихо произнёс Такеши, поднимая пакет. — Я не голодна, — голос Эммы прозвучал хрипло и глухо. — Это не просьба, доктор Свон, — парировал Ишида, переступая порог без приглашения. — Это необходимость. Вы не можете анализировать данные и работать над ошибками, если ваше тело откажет. — Он подошёл к столу и отодвинул контейнеры, освобождая место. — Садитесь. Это был приказ. Приказ врача. Эмма покорно опустилась на стул. Такеши, крадучись, прошёл на кухню и начал разогревать еду. Ишида сел напротив. — Комиссия начала работу, — начал он без предисловий. — Они запросили все логи, записи с камер в операционной. Ваше официальное свидетельство будет ключевым. Эмма молча кивнула, уставившись на узор на столешнице. — Я не буду говорить вам, что вы не виноваты, — продолжил Ишида, и его слова заставили её поднять на него взгляд. — Вина — это субъективное чувство. Я скажу вам другое. Ваша вина сейчас — это роскошь, которую вы не можете себе позволить. Потому что пока вы варитесь в этом котле самоистязания, система, которая дала сбой, остаётся неизученной. И следующий пациент может заплатить ту же цену. Его слова были как удар скальпеля — острые, точные и безжалостно вскрывающие гнойник. — Я... я не знаю, смогу ли я снова... — она не договорила. — Вам и не нужно «снова», — отрезал Ишида. — Вам нужно «теперь». Вы не вернётесь в ту операционную прежней. Это невозможно. Но вы можете войти в неё другой. Более знающей. Более острожной. И, возможно, более сильной именно потому, что знаете цену ошибки. Профессор Акияма был моим другом. Его смерть... — он на секунду сомкнул веки, — его смерть не должна стать концом инноваций. Она должна стать их новой, более прочной основой. И вы — часть этой основы. Нравится вам это или нет. Такеши поставил перед Эммой тарелку с горячим раменом. Аромат бульона на секунду пробился сквозь онемение. — Ешьте, — снова приказал Ишида. — Потом спите. Завтра в 10 утра — разбор полётных данных. Вы будете там. — Он встал. — И, доктор Свон... — он сделал паузу в дверях. — Иногда принять помощь — это не слабость. Это профессиональный долг. Перед проектом. И перед памятью тех, кого мы не смогли спасти. Они ушли, оставив её с тарелкой дымящейся еды и с гудящей в ушах тишиной. Тем временем, за тысячи километров от Токио, Реджина Миллс стояла перед открытым чемоданом в их Бостонской спальне и не могла решить, что брать. Её руки дрожали. Сообщение Эммы висело в телефоне как приговор: «...случилось худшее. Пациент не выжил...» «Худшее». Для их мира, для мира Эммы, не существовало слова страшнее. Реджина знала свою возлюбленную. Знала её железную волю, её непоколебимую уверенность в своих руках и своём разуме. Если Эмма пишет «не готова говорить» и просит времени — это значило, что она разбита вдребезги. Реджина сгребла с полки наугад несколько вещей и швырнула их в чемодан. Потом схватила телефон и одним движением забронировала билет на ближайший рейс в Токио. Она не спрашивала разрешения. Не раздумывала. Любовь к Эмме в тот момент была не чувством, а инстинктом быть рядом, прикрыть её собой от всего мира, стать живым щитом между ней и той болью, что её разъедала. Она позвонила в свой офис и коротко сказала секретарю, что берёт срочный неоплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам. Потом села на край кровати, уставившись в стену, и попыталась представить себе Эмму. Не ту, блестящую и уверенную, что улетела в Токио покорять мир, а ту, что сейчас сидит одна в чужой квартире и, возможно, не в силах даже подняться с пола. От этой мысли у Реджины свело живот от холода. «Держись, — мысленно прошептала она, сжимая в руке свой паспорт. — Я уже в пути. Просто держись». Эмма не съела весь рамен, но несколько ложек поднесла ко рту. Еда была безвкусной, как картон, но тепло бульона согрело её изнутри. Она доползла до дивана и провалилась в тяжёлый, безсознательный сон, в котором не было ни кошмаров, ни сновидений — лишь пустота истребления. Её разбудил настойчивый, бесконечный звонок в дверь. Она посмотрела на часы — было 6 утра. Сердце ушло в пятки. Ишида? Снова? С новыми требованиями? Она подошла к двери и, не глядя в глазок, открыла её, готовая к его ледяному взгляду. Дверь открылась. Реджина стояла на пороге, и Эмма впервые увидела её по-настоящему разбитой. Не просто уставшей с дороги — уничтоженной. Глаза красные, руки дрожат. Она шагнула внутрь и остановилась, не зная, что делать дальше. Просто стояла и смотрела на Эмму. — Мне позвонил Ишида, — тихо сказала она. — Он сказал... что ты не отвечаешь никому. Эмма молчала. Реджина медленно подошла, опустилась на корточки перед ней. Её пальцы осторожно коснулись Эмминой руки. — Я так испугалась, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — В самолёте думала... представляла самое худшее. — Он умер, Джина, — прошептала Эмма. — Прямо на столе. А я просто смотрела. Реджина кивнула, сглотнув. Её пальцы сжали Эммину руку. — Знаю. Мне Ишида всё рассказал. — Она провела рукой по грязным волосам Эммы. — Боже, как же тебе должно быть страшно. В её голосе не было осуждения. Не было попыток подбодрить или дать совет. — Я не знаю, что теперь делать, — призналась Эмма, и слёзы снова потекли по её лицу. — Вообще не знаю. Реджина присела рядом на пол, прислонилась спиной к дивану. — И я не знаю, — тихо сказала она. — Но мы можем просто посидеть. Хоть всю ночь. Она достала из кармана смятый носовой платок, протянула Эмме. — Вот. Вытри лицо. А то вся в соплях. Эмма взяла платок, вытерла слёзы. — Спасибо, что приехала. — Дурочка моя, — Реджина слабо улыбнулась. — Куда же я денусь. Она потянулась к сумке, достала бутылку воды. — Держи. Пей маленькими глотками. Ты же ничего не ела и не пила, да? Эмма кивнула, сделала глоток. Вода была прохладной и такой нужной. — Я, наверное, завтра уволюсь и вернусь в Бостон, — сказала она, глядя в пол. Реджина не стала спорить. Не стала говорить, что это неправильно. Она просто взяла её руку снова. — Решишь завтра — уволишься. Решишь через неделю — уволишься через неделю. — Она замолчала на секунду. — Но знай... какая бы ты ни была... ты мне нужна. Понимаешь? Просто... живая. Эмма закрыла глаза, и слёзы снова потекли. Но на этот раз не те, что душат и разъедают изнутри. Они были проще, почти стыдливые. Как будто кто-то подошел к сломанному механизму и просто ткнул пальцем в единственную кнопку, которая еще работала — «слезы». А Реджина... не делала ничего. Не гладила по голове, не причитала. Она просто сидела на этом дурацком полу, прислонившись к ней плечом, и дышала. Громко, с присвистом, как человек, который только что пробежал марафон. И в этом дыхании, в этом простом факте её присутствия, была не «надежда». Было что-то гораздо более простое и понятное в её нынешнем состоянии: факт. Констатация. Я здесь. Пока ты ревешь, я здесь и дышу. И этого — этого дурацкого, навязчивого дыхания рядом — оказалось достаточно, чтобы мир не развалился на части окончательно. Эмма закрыла глаза, и тихие слезы снова потекли по ее лицу. Но теперь это были не те слезы, что разъедали изнутри. Это было просто физическое облегчение — наконец-то сдало туго затянутый где-то внутри клапан. Через несколько минут Реджина осторожно пошевелилась. — Пол — не лучшее место, — тихо сказала она. Ее голос был низким и хриплым от усталости. — Давай до дивана хотя бы. Эмма молча покачала головой, уткнувшись лицом в колени. Реджина вздохнула, но не стала настаивать. Вместо этого она поднялась, ее движения были медленными, уставшими. Подошла к ванной, вернулась с влажным полотенцем. — Вот, — просто сказала она, протягивая его Эмме. — Протри лицо. Эмма машинально взяла полотенце. Холодная влага освежила кожу. Она вытерла лицо, шею, затылок — смывая следы слез, пота и того липкого чувства вины, что, казалось, въелось в поры. Реджина наблюдала за ней, прислонившись к дверному косяку. Потом кивнула в сторону спальни. — Переоденься во что-то чистое. Я разберусь с этим, — она мотнула головой в сторону кухни, где все еще лежали осколки разбитого стакана. Эмма послушно пошла в спальню. Действия давались с трудом — руки плохо слушались, мысли путались. Она нашла чистую футболку и спортивные штаны, медленно переоделась. Когда вернулась, Реджина уже подметала осколки. Делала это методично, без суеты — как все, что она делала. — Спасибо, — тихо сказала Эмма, останавливаясь в дверном проеме. Реджина закончила подметать, вытряхнула осколки в мусорное ведро и поставила метлу обратно в угол. — Не за что, — она вытерла руки о брюки. — Ложись. Тебе нужен сон. — Не смогу. — Попробуй, — Реджина подошла к дивану, сняла декоративные подушки, расстелила плед. — Я побуду рядом. Эмма медленно легла. Реджина накрыла ее пледом, потом села в кресло напротив — так, как делала это в больнице, когда ждала окончания сложных операций. Не приближаясь, не пытаясь установить физический контакт, но и не создавая дистанции. — Завтра будет тяжело, — тихо сказала Эмма, глядя в потолок. — Знаю, — так же тихо ответила Реджина. — Ишида... комиссия... — Разберемся, — ее голос был спокоен и уверен. — Утром. Сейчас просто отдыхай. Эмма закрыла глаза. Дыхание Реджины было слышно в тишине — ровное, размеренное. Как когда-то в их бостонской гостиней, когда они просто сидели рядом после трудного дня, каждый со своими мыслями. И постепенно, медленно, дыхание Эммы начало подстраиваться под ритм дыхания Реджины. Реджина не шевелилась, давая Эмме возможность просто лежать с закрытыми глазами. Тишина в квартире стала другой — не давящей пустотой, а чем-то мягким, почти осязаемым. За окном начинался рассвет, первые лучи пробивались сквозь жалюзи, рисуя на полу бледные полосы. Эмма слышала, как Реджина осторожно встала с кресла. Не открывая глаз, она различила звуки на кухне: скрип открывающегося шкафчика, тихий звон посуды, щелчок чайника. Потом шаги вернулись в гостиную. — Держи, — тихо сказала Реджина. Эмма открыла глаза. Реджина стояла рядом, держа две кружки. Ее лицо при дневном свете выглядело еще более уставшим, но в глазах читалась знакомая твердость. — Чай, — пояснила она, ставя одну кружку на приставной столик рядом с диваном. — Зеленый. Должен помочь. Эмма медленно приподнялась, взяла кружку. Пар щекотал лицо. Она сделала маленький глоток — чай был горьковатым, но приятно горячим. Реджина села обратно в кресло, держа свою кружку двумя руками, словно греясь. — Ишида звонил, пока ты... отдыхала, — сказала она, осторожно подбирая слова. — Комиссия начнет работу в десять. Он просил тебя быть готовой ответить на вопросы. Эмма почувствовала, как желудок сжался. Она поставила кружку обратно. — Я не смогу. — Сможешь, — Реджина отпила чай. — Я буду рядом. Не в самой комнате, но рядом. В любой момент, если понадобится — выйдешь. Она говорила спокойно, без давления. Просто констатируя факты. — Я... я не знаю, что им сказать. — Правду, — Реджина посмотрела на нее прямо. — Только правду. То, что видела. То, что чувствовала. Твоя профессиональная оценка сейчас важнее всего. Эмма снова взяла кружку, чтобы руки были заняты. Дрожь почти прошла. — А если... если я больше не... — Не надо, — Реджина мягко перебила. — Не забегай вперед. Сначала комиссия. Потом разберемся со всем остальным. Она допила свой чай, встала и подошла к окну, раздвинула жалюзи. Золотой утренний свет хлынул в комнату. — Смотри, — тихо сказала она. — Новый день. Какой бы он ни был. Эмма смотрела на ее силуэт, освещенный утренним солнцем. На знакомый жест — Реджина всегда вставала именно так, встречая рассвет в их бостонской квартире. — Спасибо, — снова прошептала Эмма. — Что не бросила. Реджина обернулась. В ее глазах стояла нежность, смешанная с усталостью. — Дура, — она слабо улыбнулась. — Я же обещала. "В горе и в радости", помнишь? Пусть это и добрачная версия. Она подошла к дивану, поправила плед на Эмме. — Теперь спи. До комиссии еще три часа. Я разбужу. И снова села в кресло, устроившись поудобнее. Ее присутствие больше не было просто физическим — оно стало щитом, барьером между Эммой и внешним миром. И впервые за долгие часы Эмма почувствовала, как ее веки тяжелеют, а дыхание выравнивается, уходя в неглубокий, но настоящий сон. Свет резал глаза. Эмма приоткрыла веки, и мир медленно проплывал в мутной дымке. Она лежала на диване, укрытая тем самым пледом, что Реджина привезла из Бостона — толстым, пахнущим домом. Рядом, в кресле, сидела Реджина. Не работала, не читала. Просто сидела, уставившись в одну точку на стене, и жевала свою нижнюю губу до крови. Заметив движение, она повернула голову. Лицо было серым от усталости. — Час дня, — хрипло сообщила она. — Комиссию перенесли на четыре. Выспалась? Эмма попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь скрип. Она кивнула. Реджина поднялась, её движения были скованными, будто все суставы заржавели. Подошла к столу, налила воды из бутылки в стакан. Рука дрогнула, вода расплескалась. Она чертыхнулась сквозь зубы. — Держи, — протянула стакан Эмме. — Пей. Медленно. Эмма сделала глоток. Потом другой. Вода была прохладной и невыразимо вкусной. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — Реджина отвернулась, смотря в окно. Плечи её были напряжены тетивой. — Ишида звонил. Вежливый, как всегда. Спросил, жива ли ты. Я сказала, что пока да. Она обернулась, и в её глазах стояла не усталость, а холодная, собранная ярость. — Так, Свон. Встаём. — Я не... — Встаём, — повторила Реджина, и в её голосе зазвучали стальные нотки, знакомые по залам суда. — Ты сейчас встанешь, пойдёшь в душ, наденешь что-нибудь, от чего не воняет смертью. А потом мы с тобой сядем, и ты мне всё расскажешь. С самого начала. До последней секунды. Поняла? Эмма смотрела на неё. Эта женщина, её женщина, сейчас была не адвокатом, не любовницей, не женщиной которую она любила. Эмма медленно спустила ноги с дивана. Пол был холодным. Она встала, качнувшись, и Реджина инстинктивно шагнула вперёд, но не поддержала. Просто стояла наготове. — Ноги есть? — бросила она. — Есть. — Голова на месте? — На месте. Реджина кивнула, её взгляд скользнул по Эмме с головы до ног — быстрая, профессиональная оценка состояния. — Иди в душ. Я найду тебе одежду.  Она развернулась и ушла в спальню. Эмма побрела в ванную. Вода была почти кипятком, но она не убавляла температуру. Пусть жжёт. Пусть смывает это липкое ощущение провала. Когда она вышла, завернувшись в полотенце, на стуле уже лежали чёрные брюки и тёмно-серая водолазка. Реджина стояла у окна, скрестив руки. — Надевай. Потом завтрак. Ты будешь есть, даже если тебя сейчас вырвет. Поняла? Эмма молча натянула одежду. Водолазка была мягкой, чужой. Она села за стол, где уже стояла тарелка с чем-то бледным и безвкусным на вид. — Это что? — Овсянка. Кажется. Ешь. Эмма взяла ложку. Рука дрожала, но она заставила себя зачерпнуть. Первый комок было трудно проглотить. Второй — чуть легче. Реджина наблюдала за ней, прислонившись к столешнице. — Так, — сказала она, когда Эмма доела половину. — Хватит. Теперь говори. Что случилось в операционной? С самого начала. Без самооправданий. Только факты. И Эмма начала говорить. Сначала медленно, сбивчиво. Потом всё быстрее. Слова лились рекой — технические термины, описания сбоев, её собственные действия и бездействие. Она говорила, а Реджина слушала. Не перебивая. Лишь изредка задавая уточняющие вопросы — точные, как скальпель. И когда Эмма закончила, наступила тишина. Реджина отодвинулась от столешницы, её лицо было непроницаемым. — Хорошо, — сказала она наконец. — Теперь слушай меня. Ты пойдёшь на эту комиссию, и ты будешь говорить то, что сейчас сказала мне. Только факты. Твои наблюдения. Твои решения. Если они спросят, почему не сделала иначе — скажешь, что не знала как. Не будешь оправдываться. Не будешь просить прощения. Ты — свидетель, а не подсудимый. Поняла? Эмма смотрела на неё, и вдруг что-то щёлкнуло внутри. Страх никуда не делся. Боль — тоже. Но поверх них возникло нечто новое. Не уверенность. Решимость. Та самая, что когда-то заставляла её, приёмную девочку из ниоткуда, пробиваться в нейрохирургию. — Поняла, — тихо сказала она. Реджина подошла к ней, взяла её за подбородок. Её пальцы были твёрдыми и тёплыми. — Смотри на меня, Эмма. Ты выживешь. Потому что я не позволю тебе сдаться. Никогда. Она отпустила её подбородок, развернулась и пошла к выходу. — Я закажу такси. У нас есть полчаса. Приведи себя в порядок. Дверь закрылась, и Эмма осталась одна. Она подошла к зеркалу. Из него на неё смотрело незнакомое лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с прямым, твёрдым взглядом. Таким она себя не помнила. Возможно, никогда. Она провела рукой по щеке, потом резко опустила руку. — Ладно, — прошептала она своему отражению. — Поехали. Лифт гудел, и Эмма смотрела на цифры над дверью, лишь бы не встречаться с собственным отражением в полированном металле. Руки, засунутые в карманы, все еще предательски подрагивали. Реджина стояла рядом, положив ладонь ей на спину, между лопаток. Не гладила, не успокаивала. Просто лежала там. Тяжелая, теплая, настоящая. — Ничего, — тихо сказала она, глядя прямо перед собой. — Просто подыши. Всё, что будет дальше — просто слова. Они не убьют. Я не дам. Двери разъехались. Реджина вышла первой, ее шаг был привычно уверенным, но Эмма заметила, как она на ходу сжала и разжала пальцы левой руки — ее собственный, тщательно скрываемый нервный тик. Такси ждало. Реджина открыла дверь, вползла внутрь и отодвинулась, освобождая место. — Университетская больница, главный корпус, — бросила она водителю, и ее японский прозвучал удивительно корректно, с легким, едва уловимым акцентом, выдававшим иностранку. Машина тронулась, вплетаясь в токийский трафик. Эмма смотрела в окно, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу комом. — Эмма, — Реджина не смотрела на нее, глядя на мелькающие улицы. — Послушай меня. Ты войдешь туда. Ты сядешь. Они будут говорить. А ты будешь помнить одно: ты сделала всё, что могла. В тех условиях. С тем, что было. Всё. Остальное — не твоя вина. Это — система. Сбой. Рок. Называй как хочешь. Ее рука нашла Эммину руку в полумраке салона и сжала. Крепко. Почти до боли. — Я здесь. Я никуда не уйду. Понимаешь? Эмма кивнула, не в силах вымолвить слово. Ее пальцы ответили на пожатие, цепляясь за эту связь как утопающий за соломинку. У больницы Реджина расплатилась, вышла и, обойдя машину, открыла дверь для Эммы. Она поправила воротник ее рубашки, смахнула несуществующую пылинку с плеча. Ее движения были точными, почти материнскими. — Видишь то кафе? — она указала на невзрачное здание с зеленой вывеской через дорогу. — Там отличный рамен. И ужасный кофе. Я буду сидеть у окна. Смотреть на этот вход. И ждать. Выйдешь ты через час, через два, через пять — неважно. Я буду там. Она взяла Эмму за подбородок, заставила посмотреть на себя. — Ты сильная. Не потому, что не боишься. А потому, что идешь, даже когда боишься. Я так тебя и полюбила. И сейчас — ничуть не меньше. Теперь иди. Она отпустила ее, легонько подтолкнула к входу. Эмма сделала шаг. Потом другой. Она не оборачивалась, но знала — знала спиной, затылком, каждой клеткой — что Реджина не двинется с места, пока она не скроется за стеклянными дверями. Дверь в конференц-зал была тяжелой, массивной, из светлого дерева. Эмма положила на нее ладонь. Дерево было прохладным и идеально гладким. Таким же, как ручка манипулятора «Аида». Пальцы снова задрожали, предательски выдав слабость, которую она так старательно прятала под маской равнодушия. «Боец, — ехидно прошипел внутренний голос. — Смотри, как она борется. Не может даже дверь открыть». Она с силой нажала на ручку, почти вырвав ее из оцепенения, и шагнула внутрь. Воздух в зале был спертым и холодным, пах озоном от проектора и старыми книгами. Вдоль длинного стола, покрытого темно-зеленым сукном, сидели человек семь. Ишида — во главе, его лицо было непроницаемой каменной маской. Рядом — пожилой мужчина с седыми висками и внимательными, умными глазами, профессор Танака, глава этического комитета. Эмма узнала еще двоих — ведущих кардиохирургов. Остальные были незнакомы: мужчина в строгом костюме, вероятно, представитель администрации, и женщина с жестким взглядом, записывающая что-то в планшет. Юрист. Все взгляды устремились на нее. Не враждебные. Не обвиняющие. Изучающие. От этого становилось только хуже. Она предпочла бы ненависть. — Доктор Свон, — кивнул Ишида, указывая на свободный стул напротив них. — Садитесь. Ее стул стоял один, спиной к двери. Островок одиночества в море чужих лиц. Она подошла, движения были скованными, будто ее суставы отмерли. Сели одновременно. Тишина стала гуще. — Мы признательны, что вы нашли в себе силы прийти, — начал Ишида. Его голос был ровным, лишенным эмоций, как дикторский текст. — Это собрание — не суд. Это — разбор интраоперационной летальности. Наша цель — установить последовательность событий и причины, приведшие к трагическому исходу. Мы будем благодарны за ваше подробное свидетельство. Он сделал паузу, давая ей привыкнуть к обстановке. Эмма смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они были чистыми. Стерильными. Но под кожей все равно зудела та самая, липкая пленка. — Доктор Свон, — мягко начал профессор Танака. — Не могли бы вы рассказать нам, с вашей точки зрения, что произошло? С самого начала. В хронологическом порядке. Эмма сделала вдох. Воздух с трудом проходил в легкие. «Просто факты, — вспомнила она голос Реджины. — Только факты». — Операция... началась в 8:15, — ее собственный голос прозвучал хрипло и тихо. Она прочистила горло, заставила себя говорить громче. — Доступ был стандартным. Все системы функционировали в штатном режиме. «Аида» показывала стабильную обратную связь. Она говорила, погружаясь в воспоминания. Говорила о первых, едва заметных отклонениях в тактильности отклика. О том, как манипулятор на долю секунды «задумался», выполняя простейшее движение. О том, как она проигнорировала это, списав на собственную усталость и адаптацию к новой системе. — В момент диссекции аневризмы... — ее голос дрогнул. Она сжала руки в кулаки под столом. — Произошел резкий, неконтролируемый скачок. Силовой импульс. Я... я не успела среагировать. Произошла перфорация. — Вы не успели перехватить управление в ручной режим? — спросил один из кардиохирургов. — Нет. Система не ответила на команду. Произошло... что-то вроде зависания интерфейса. — Насколько я понимаю, протокол подразумевает немедленный переход на ручное управление при малейшем подозрении на сбой, — вступила женщина-юрист, не поднимая глаз от планшета. — Это прописано в инструкции. — Да, — тихо ответила Эмма. — Это так. Я... не сделала этого вовремя. Признание повисло в воздухе тяжелым, осязаемым облаком. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки. — Доктор Ишида, — Танака повернулся к коллеге. — Вы ассистировали. Подтверждаете эти показания? Ишида медленно кивнул, его взгляд был прикован к Эмме. — В целом — да. Сбой в тактильной обратной связи был. Кратковременный. Я... не придал ему значения, полагаясь на опыт доктора Свон. Эмма почувствовала, как что-то кольнуло ее внутри. Он... защищал ее? Брал часть вины на себя? — После перфорации, — продолжил Танака, — какие действия были предприняты? Дальше все пошло как в тумане. Она описывала хаотичные попытки остановки кровотечения, крики анестезиолога о падении давления, собственную панику, парализовавшую ее на драгоценные секунды. Она говорила, и с каждым словом стены вокруг нее будто сжимались. Она снова чувствовала тот холодный пот на спине, тот металлический привкус страха во рту, видела ровную зеленую линию на мониторе, которая упрямо не желала изгибаться. — ...и затем констатирована биологическая смерть, — закончила она и замолчала, уставившись в стол. Силы покинули ее. Она сказала все. Выложила свою беспомощность, свою неуверенность, свою роковую ошибку на всеобщее обозрение. Наступила тишина, нарушаемая лишь щелчками по клавиатуре планшета. — Доктор Свон, — снова заговорил Ишида. Его голос потерял прежнюю холодность. В нем появилась... усталость. — Вы считаете, что основной причиной трагедии стал технический сбой? Или человеческий фактор? Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Все смотрели на нее. Она подняла голову и встретила взгляд Ишиды. В его глазах она не увидела обвинения. Она увидела тот же вопрос, который мучил ее саму. Она медленно выдохнула. — И то, и другое, — сказала она тихо, но четко. — Сбой был. Но я, как ведущий хирург, обязана была его предусмотреть. Обязана была быть готовой к ручному перехвату. Я... слишком доверилась технологии. Я забыла, что за монитором — живой человек. И в решающий момент... я оказалась недостаточно хороша. Она произнесла это. Вслух. Признала свою несостоятельность перед коллегами, перед собой. И странным образом, после этого в груди стало чуть легче. Как будто огромный, давящий камень слегка сдвинулся с места. Профессор Танака внимательно посмотрел на нее, затем кивнул. — Благодарю вас за откровенность, доктор Свон. Это требует мужества. Дальше пошли технические вопросы. Их задавал в основном Ишида. Они говорили о логах системы, о показаниях датчиков, о том, что инженеры уже нашли в прошивке «Аиды» — загадочный баг, возникающий при определенном стечении обстоятельств. Ошибку, которую никто не мог предугадать. Совещание длилось еще около часа. Эмма почти не говорила, лишь кивала или коротко отвечала на вопросы. Ее роль была окончена. Теперь решали свою роль инженеры, администраторы, юристы. Наконец, Ишида объявил перерыв. — Комиссия удаляется для принятия решения, — сказал он, вставая. — Доктор Свон, вы свободны. О результатах вам сообщат. Все поднялись. Эмма встала последней, ее ноги были ватными. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и направилась к выходу. Спиной она чувствовала их взгляды. Не осуждающие. Скорее... уважительные. Как к раненому, но не сломленному солдату. Она вышла в коридор. Дверь закрылась за ее спиной с тихим щелчком. Она облокотилась о холодную стену, закрыла глаза и сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов. Все тело дрожало от перенапряжения. «Ты сделала это, — прошептала она сама себе. — Ты прошла через это». И тут она вспомнила. Кафе. Зеленая вывеска. Рамен и ужасный кофе. Она почти побежала по коридору, вышла на улицу, ослепленная ярким дневным светом. Машины, люди, гул города — все это обрушилось на нее, но уже не давило, а казалось частью жизни, из которой она только что выдернула себя на несколько часов. Она перебежала дорогу, едва не попав под такси, и распахнула дверь в кафе. И увидела ее. Реджина сидела у окна, как и обещала. Перед ней стояла нетронутая чашка кофе. Она не смотрела в телефон, не читала. Она просто сидела и смотрела на вход в больницу. Ее поза была напряженной, вся ее воля, все ее существо было сосредоточено на той двери, из которой должна была выйти Эмма. Эмма остановилась в дверях, переводя дух. Реджина медленно повернула голову. Их взгляды встретились. И в этот момент что-то в лице Реджины дрогнуло. Каменная маска адвоката, собранная в кулак воля — все это рассыпалось, уступив место такому незащищенному облегчению, что у Эммы перехватило дыхание. Реджина встала. Не побежала, не бросилась к ней. Просто встала. И этого было достаточно. Эмма подошла к столику. — Ну? — тихо спросила Реджина. Ее голос сорвался. — Как ты? Эмма посмотрела на ее лицо, на эти знакомые, любимые черты, на следы бессонной ночи под глазами, на сжатые до белизны суставы пальцев. И она поняла, что Реджина провела эти часы в своем личном аду. Может быть, даже в более страшном, чем она сама. Потому что она могла только ждать. — Я... — Эмма попыталась найти слова, но их не было. Было только одно, простое и настоящее чувство. — Я жива, — выдохнула она. — Я жива, Джина. И тогда Реджина протянула руку и коснулась ее щеки. Легко, почти невесомо. — Знаю, дурочка, — прошептала она, и голос ее снова стал твердым, но в глазах стояли слезы. — Я же вижу. Иди, садись. Сейчас закажу тебе тот самый ужасный кофе. Ты заслужила. Эмма опустилась на стул. Она смотрела, как Реджина идет к стойке, ее прямая спина, знакомый поворот головы. Она смотрела на солнечный свет, льющийся в окно, на людей за соседним столиком, смеющихся над какой-то шуткой. Телефон резко завибрировал в кармане пальто, вырывая ее из мыслей. Эмма стояла с телефоном у уха, и мир вокруг поплыл. Голос в трубке был тихим, старомодно вежливым, но в нем дрожала сталь. — Доктор Свон? Это Мичико Акияма. Сердце Эммы провалилось куда-то в пятки, застряло там, колотясь впустую. Жена. Его жена. — Я... слушаю вас, — выдавила она, и язык будто онемел. Реджина, почуяв неладное, повернула голову и замерла у стойки — её взгляд стал острым, как лезвие. — Мой муж... перед операцией... он оставил вам кое-что. Письмо. — Голос Мичико Акиямы на секунду сорвался. — Он сказал: «Отдашь ей, если что-то пойдет не так. Только ей». Эмма не могла дышать. Ее пальцы так сильно сжали телефон, что пластик затрещал. — Он... знал? — прошептала она. Не «боялся». Не «волновался». Знал. На другом конце провода послышался тихий, печальный выдох. — Он был ученым, доктор. Он всегда все знал. Можем мы встретиться? Завтра. Он... хотел, чтобы вы это прочли. Эмма могла только кивать, словно женщина могла ее видеть. — Да, — хрипло согласилась она. — Конечно. Я... я приду. Они договорились о времени и месте — тихое кафе в парке Уэно. Эмма бросила телефон на диван, как раскаленный уголь. Руки дрожали. — Что случилось? — тихо спросила Реджина, подходя ближе. — Акияма... — Эмма сглотнула ком в горле. — Он оставил мне письмо. Заранее. На случай своей смерти. Реджина застыла. Все ее адвокатское спокойствие испарилось, уступив место потрясению. — Что за черт? — вырвалось у нее. — Не знаю, — Эмма провела рукой по лицу. Она чувствовала себя не просто виноватой. Она чувствовала себя пешкой. Частью чего-то, чего она не понимала. — Он знал, Джина. Или... подозревал. Что что-то может пойти не так. Она посмотрела на Реджину, и в ее глазах читался тот же леденящий душу вопрос, что крутился и в ее голове. А если его смерть была не несчастным случаем?