Второе сердце

      Операционная была залита холодным белым светом, превращавшим всё вокруг в безжизненную стерильность. Андреа стояла в двух метрах от стола, где доктор Ковалёв склонился над открытой грудной клеткой четырёхлетнего Гюнтера. Её руки в перчатках держали лоток с инструментами, сегодня она ассистент, не хирург. Безопасная дистанция. — Зажим, — голос Дмитрия был спокойным и методичным.       Андреа протянула инструмент, наблюдая, как его пальцы уверенно принимают металл. Она знала каждое движение наизусть, потому что провела сотни таких операций сама. Гипоплазия левого желудочка, атрезия митрального клапана, коарктация аорты. Трёхкомпонентный порок, требующий ювелирной точности. — Видите здесь? — Дмитрий показал на маленькое сердце. — Коарктация более выражена, чем показывали снимки. Нам придётся резецировать больший участок.       Андреа наклонилась ближе, изучая патологию. Её мозг автоматически просчитывал варианты, выстраивал план действий. — Можно попробовать расширенную пластику, — произнесла она, указывая на сужение аорты. — Если иссечь вот здесь и использовать подключичный лоскут... — Именно, — Дмитрий кивнул. — Покажите мне линию разреза.       Она взяла указатель, её рука зависла над крошечным телом. Секунда. Две. Дрожь начиналась где-то глубоко внутри, поднималась по предплечью. «Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас». — Доктор Сакс?       Андреа сглотнула, заставила себя сосредоточиться на мышцах. Выдох. Расслабление. Указатель коснулся ткани — ровная линия, без тремора. — Здесь. От дуги аорты до диафрагмального отверстия. Продольный разрез с последующей поперечной пластикой. — Хорошо. Давайте начнём.       Следующие два часа были медитацией — передавать инструменты, держать ретракторы, следить за монитором. Андреа координировала движения команды, предвосхищая каждую потребность Дмитрия. Когда пережимали аорту, она уже держала наготове катетеры для искусственного кровообращения. Когда начинали реконструкцию, её пальцы подавали нужные иглы с нитями, не дожидаясь просьбы.       Она чувствовала ритм операции, как музыкант чувствует ритм мелодии. Это было в её крови, в каждой клетке тела.       Сердце остановилось. Тишина в операционной стала абсолютной — только ровное пищание аппаратов, поддерживающих жизнь вне тела. Дмитрий работал быстро, его пальцы накладывали микроскопические швы на сосуды размером с соломинку.       Андреа наблюдала, затаив дыхание. Каждый стежок — идеально ровный, на расстоянии миллиметра друг от друга. — АИК готов к отключению, — сообщила перфузиолог. — Отключаем, — Дмитрий завершил последний шов.       Пауза. Сердце оставалось неподвижным — крошечный розовый комок, который должен был забиться. Секунда. Две. Пять. — Дайте адреналин, — голос Дмитрия оставался спокойным, но Андреа слышала напряжение под контролем.       Медсестра ввела препарат. Ещё одна пауза, невыносимо долгая.       И вдруг — слабое сокращение. Ещё одно. Сердце затрепетало, нашло ритм, начало работать. — Ритм синусовый, — объявила анестезиолог. — Давление стабилизируется.       Андреа выдохнула, не замечая, что всё это время задерживала дыхание. Её руки сжимали лоток с инструментами — крепко, без тремора. Она была полностью сосредоточена на ребёнке, на этом маленьком бьющемся сердце, которое только что вернулось к жизни.       Не заметила, что в какой-то момент руки перестали дрожать.       Операция завершилась через четыре часа. Андреа помогла перевести Гюнтера в реанимацию, проверила все показатели, убедилась, что мальчик стабилен. Только потом позволила себе выйти в предоперационную, стянуть маску, снять шапочку.       Волосы рассыпались по плечам — тёмные, слегка влажные от пота под хирургической шапочкой. Она распустила их, провела пальцами по коже головы, снимая напряжение.       Медсестра Анна материализовалась рядом, протягивая бутылку воды. — Отличная работа, доктор Сакс. Вы были сегодня на высоте.       Андреа приняла воду, сделала глоток. Холодная жидкость обожгла горло, вернула в реальность. — Я только ассистировала. — Вы делали гораздо больше, — Анна улыбнулась. — Доктор Ковалёв говорит, что без ваших указаний операция длилась бы на два часа дольше. Андреа не успела ответить — Анна указала в сторону холла: — Кстати, у вас посетительница. Ждёт вас уже четыре часа. — Что? — Андреа нахмурилась. — Кто? — Не представилась. Сказала, что это личное.       Андреа вытерла лицо полотенцем, всё ещё ощущая адреналиновую дрожь после операции. Посетители случались нередко — родственники пациентов, коллеги. Четыре часа ожидания означало что-то важное или срочное.       Она прошла через двойные двери в холл клиники.       И замерла.       У окна, на белом пластиковом стуле, сидела Миранда Пристли.       Время остановилось. Или, может быть, Андреа перестала дышать — эффект был тот же. Мир сузился до одной фигуры: серое пальто, тёмные джинсы, волосы уложены в привычную волну, но слегка растрёпаны. Миранда выглядела... уставшей.       Их взгляды встретились.       Андреа почувствовала, как каждая клетка её тела реагирует — сердце ускоряется, кожа покрывается мурашками, во рту пересыхает. Все симптомы, которые она научилась игнорировать, подавлять, прятать, вернулись с удвоенной силой. «Она здесь. В Германии. В клинике».       Миранда медленно встала. Между ними было метров пятнадцать — расстояние одновременно огромное и ничтожное. В холле сидели другие посетители: молодая мать с ребёнком, пожилая пара, кто-то говорил по телефону, но Андреа видела только Миранду.       Ноги несли её вперёд автоматически. Она остановилась в двух метрах — безопасная дистанция, достаточная как для разговора, так и для побега. — Что ты здесь делаешь? — голос прозвучал ровно. Холодно.       Миранда вздохнула, затем последовал долгий выдох. — Я прилетела увидеть тебя. — Как ты меня нашла? — вопрос вырвался прежде, чем Андреа успела его обдумать.       Миранда помедлила. — Я искала тебя. Месяц. Пыталась связаться, но твой телефон был недоступен. Я думала... — она осеклась. — Я не знала, где ты. Это было хуже всего — не знать.       Андреа смотрела на неё, пытаясь осмыслить. Миранда искала её. Пока Андреа прятала американский телефон в ящике, как нечто радиоактивное, что нельзя трогать. — Я не знала, хочешь ли ты, чтобы…, — Миранда сделала шаг вперёд. Андреа не отступила. — Я разрушила всё. Не имела права вторгаться в твою новую жизнь. — Но ты прилетела. — Да. — Почему?       Миранда посмотрела на неё долгим, пристальным взглядом, в котором не было и следа привычной властности. Только усталость и отчаяние. — Потому что мне нужно сказать то, что должна была сказать в ту ночь. И каждый день после.       Молодая мать с ребёнком смотрела на них с любопытством. Холл клиники был не лучшим местом для такого разговора. — Кафе напротив, — произнесла Андреа. — Пятнадцать минут. Мне нужно переодеться.       Миранда кивнула, не пытаясь приблизиться. — Я подожду.

***

      В раздевалке Андреа оперлась спиной о шкафчик, закрыла глаза, заставила себя дышать. Руки дрожали от избытка адреналина, эмоций, которые она держала под замком. «Она здесь. Миранда здесь».       Андреа переоделась в джинсы и свитер, оставив медицинскую униформу в шкафчике. Посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале: бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы всё ещё растрёпаны после операции. «Дыши. Слушай. Помни, что говорила Кристина».       Она вышла из клиники. Миранда уже стояла у входа, прижимая к себе сумку. Они пересекли улицу молча, вошли в маленькое кафе на углу — то, куда Андреа заходила по утрам за кофе перед сменой.       Хозяйка Фрида узнала её, улыбнулась: — Доктор Сакс! Вам как обычно? — Да, спасибо, — Андреа указала на столик у окна. — И ещё один кофе, пожалуйста.       Они сели напротив друг друга. Между ними — деревянная столешница, исцарапанная годами использования, две чашки кофе, которые остывали, и океан невысказанных слов.       За окном шёл снег. Мокрые хлопья оседали на тротуаре, превращаясь в серую кашу под ногами редких прохожих. Франкфурт зимой был угрюм — низкое небо, короткие дни, ощущение, что весна никогда не придёт. Андреа смотрела в одну точку, собираясь с мыслями. Миранда молчала, давая ей время. — Как Кэссиди? — спросила наконец Андреа, не поворачивая головы. — Она хорошо, — голос Миранды был тихим, осторожным. — Восстанавливается быстрее, чем прогнозировали. Соблюдает режим, что само по себе чудо. Спрашивает о тебе. Постоянно.       Андреа кивнула, вцепившись пальцами в чашку. Тепло керамики якорило её в настоящем. — Я рада.       Тишина растянулась между ними. Не неловкая — тяжёлая, плотная, как вода под давлением. — Андреа, — начала Миранда непривычно, неуверенно. — Я не знаю, с чего начать. Я репетировала это тысячу раз. В самолёте, в отеле, по дороге сюда. Но сейчас все слова кажутся недостаточными.       Андреа наконец повернулась к ней. Посмотрела прямо в серо-голубые глаза, в которых плескалась боль. — Что произошло той ночью? После того, как ты ушла.       Миранда сделала глоток кофе, явно пытаясь выиграть время. Поставила чашку, посмотрела на свои руки — идеально ухоженные, с безупречным маникюром. — Я запаниковала, — произнесла она наконец. — Когда пришла к тебе в ординаторскую, я не планировала... ничего из того, что случилось. Я просто не могла быть больше нигде. Ты вернула мне Кэссиди. Ты была там, измученная, но живая, настоящая. И я...       Она замолчала, подбирая слова. — Я потеряла контроль. Впервые за много лет. С тобой я всегда теряла контроль — с самой первой встречи. Но той ночью всё было по-другому. Я была абсолютно беззащитна. И когда всё закончилось, когда я почувствовала, насколько сильно ты можешь меня ранить... Я сделала то, что всегда делала. — Сбежала, — закончила за неё Андреа. — Хуже, — Миранда встретилась с ней взглядом. — Я ранила тебя первой. Превратила то, что было между нами, во что-то деловое. Холодное. Безопасное. Потому что, если это была просто благодарность, значит, мне не нужно было признавать, что я чувствовала на самом деле, не нужно открываться и что-то объяснять.       Андреа слушала, и душила внутри всё, что откликалось на эти слова. Кристина говорила о защитных механизмах, о том, как люди отстраняются, когда чувствуют слишком сильно. — А что ты чувствовала? — спросила Андреа тихо.       Миранда закрыла глаза на мгновение. Когда открыла, они были влажными. — Всё. Слишком много. Я не справилась с этим. Я чувствовала, что хочу остаться рядом с тобой. Проснуться утром и увидеть тебя. Не уходить обратно в ту жизнь, где я должна быть совершенной, неприступной, где каждое слово — это спланированный ход. Я хотела быть просто... С тобой. И это пугало меня до смерти.       Андреа смотрела на неё, видя трещины в броне. Миранда Пристли плакала в немецком кафе, макияж размазывался по лицу, и она не пыталась это скрыть. — Я думала, что ты использовала меня, — сказала Андреа, её голос был на удивление спокойным. — Что для тебя это был способ... разрядиться после стресса. Что-то вроде благодарности за успешную операцию, за то, что твоя дочь жива и дышит за соседней стеной. Хочешь знать, что было самым болезненным? Не твои слова, нет. Это можно пережить. А то, что я поверила, будто значила для тебя что-то большее. — Ты значила, — Миранда наклонилась вперёд, сказала более громко. — Боже, Андреа, ты значила всё. Именно поэтому я так поступила. Я всю жизнь строила стены. Три брака, сотни людей вокруг, но никто никогда не был так близко. А ты... Ты просто смотрела на меня, и стены рушились. Это было невыносимо прекрасно и абсолютно ужасающе.       Андреа отпила кофе, давая себе время осмыслить слова. Месяц терапии научил её искать паттерны, понимать, что боль других людей часто выглядит как жестокость. — Почему ты ничего не сказала? — спросила она. — После. Почему просто исчезла? — Я не исчезала, — Миранда покачала головой. — Это ты исчезла. Твой телефон был недоступен. В больнице сказали, что ты взяла отпуск на неопределённый срок. Никто не знал, где ты. Я звонила Марку. Я пыталась найти тебя через общих знакомых, через профессиональные базы данных. Целый месяц искала.       Андреа замерла. Она не думала об этом — о том, что Миранда могла искать. Она просто выключила телефон и улетела, решив, что это конец. — Я не знала, — произнесла она тихо. — Как ты могла узнать? — Миранда смахнула очередную слезу со щеки. — Я оттолкнула тебя. Дала тебе все основания исчезнуть. Но когда тот доктор, кажется её звали Ребекка, сказала мне о твоих руках, о том, что ты больше не можешь оперировать...       Она не закончила, голос сорвался.       Андреа посмотрела на свои ладони, лежащие на столе. Они выглядели нормально — обычные руки хирурга, с тонкими, точными пальцами. Но она помнила, как они дрожали. Помнила страх в глазах Тома Коллинза, когда он забирал у неё скальпель во второй раз. — Психосоматический тремор, — сказала она спокойно. — Моё тело решило, что я не могу быть хирургом. Что я не заслуживаю держать инструменты. Интересно, как мозг может предать тебя, правда? — Это не твой мозг тебя предал, — голос Миранды был полон боли. — Это я. Я сделала это. Я отняла у тебя то, ради чего ты живёшь. — Нет, — Андреа покачала головой. — Я отняла это у себя сама. Я позволила твоим словам разрушить меня. Позволила страху съесть меня изнутри. Превратила твою панику в свой приговор. Я тоже умею строить стены, Миранда. Я просто прячу их за улыбками и профессионализмом.       Миранда смотрела на неё с удивлением. — Ты... не обвиняешь меня? — Я обвиняла, — призналась Андреа. — Первую неделю здесь я ненавидела тебя. Потом я начала работать с психотерапевтом. И она помогла мне понять, что мы обе несём ответственность за то, что произошло.       Тишина между ними изменилась. Стала мягче. Менее болезненной. — Моя терапевт говорит, — продолжила Андреа, глядя в свою чашку, — что иногда люди ранят тех, кого любят, потому, что боятся силы своих чувств. Что отстранение может быть защитой. Тогда я плохо понимала, что именно она имеет ввиду. Но также она сказала, что физические реакции невозможно подделать — если всё было настоящим во время близости, значит, чувства были настоящими.       Щеки Андреа залил легкий румянец, а Миранда смотрела на неё, не отрывая взгляда. — Твоя терапевт права, — прошептала она. — Я боялась того, что чувствовала к тебе. С самой первой встречи. Я влюблялась в тебя каждый день, каждую минуту, проведенную просто поблизости, и не знала, что с этим делать.       Слово повисло в воздухе между ними. «Влюблялась».       Андреа почувствовала, как сердце пропускает удар. Она не была готова к этому слову. Не сейчас. Не после всего. — Миранда... — Я знаю, что не имею права говорить это сейчас, — Миранда говорила быстро, словно боялась, что не успеет договорить, что её прервут, остановят. — Знаю, что разрушила всё, что могло быть между нами. Но ты спросила о моих чувствах. И правда в том, что я думаю о тебе каждый день. Просыпаюсь и вспоминаю, как ты смеялась над моей шуткой. Как смотрела на меня в ту ночь — словно я была не монстром, а просто женщиной, достойной чего-то хорошего.       Она сделала глубокий вдох. — Я развелась со Стивеном. Официально. Мы уже давно жили как соседи, но теперь всё завершено. Девочки знают. Они... — слабая улыбка промелькнула на её лице, — они сказали, что ты им нравилась. Что я должна найти тебя и извиниться.       Андреа почувствовала, как комок подступает к горлу. Всё это было слишком. Слишком много информации, слишком много эмоций за один день. Она провела четыре часа в операционной, держа тремор под контролем силой воли, а теперь Миранда сидела напротив и говорила о любви. — Я не знаю, что сказать, — произнесла она честно. — Месяц назад я бы отдала всё, чтобы услышать эти слова. Но сейчас... Я всё ещё собираю себя по кусочкам. Руки дрожат меньше, но они дрожат. Ночами снятся кошмары — о детях на операционном столе, которых я не могу спасти. Я не знаю, когда вернусь в операционную полноценно. И я не знаю, могу ли я снова открыться тебе, зная, на что ты способна.       Миранда кивнула, принимая каждое слово. На её лице не было разочарования или обиды. — Я не прошу тебя принять решение сейчас, — сказала она. — Не прошу немедленного прощения. Я просто хотела, чтобы ты знала я здесь потому, что не могу представить свою жизнь без попытки всё исправить.       Андреа посмотрела в окно. Снег падал гуще. — Сколько ты пробудешь во Франкфурте? — спросила она. — Столько, сколько нужно, — ответила Миранда. — У меня нет дедлайнов. Найджел прикрывает меня в Нью-Йорке. Парижская неделя моды — через две недели, но я могу вернуться за день до начала, если понадобится.       Андреа кивнула медленно, переваривая информацию. Миранда действительно приехала не на день. Это было серьёзно. — Мне нужно время подумать, — сказала она наконец. — О том, что ты сказала. О том, что я чувствую. Это слишком много для меня. — Конечно, — Миранда не спорила. — Сколько времени тебе нужно? — Я не знаю, — призналась Андреа. — Может, несколько дней. Может, неделю. Мне нужно разобраться в собственных чувствах, прежде чем... прежде чем что-то решать.       Миранда кивнула, и Андреа увидела, как что-то мелькнуло в её глазах — страх? облегчение? — но она не настаивала. — Можешь связаться со мной, когда будешь готова? — спросила Миранда. — Я остановилась в апартаментах недалеко отсюда.       Андреа взяла салфетку, попросила у Фриды ручку. Записала свой новый немецкий номер, протянула Миранде. — Напиши мне адрес, — сказала она. — Я свяжусь с тобой. Обещаю. Просто... не сейчас.       Миранда взяла еще одну салфетку, записала адрес апартаментов своим размашистым почерком. Протянула её Андреа. — Спасибо, — она встала, взяла пальто. — За то, что выслушала. За то, что не выгнала сразу. — Я думала об этом, — призналась Андреа со слабой улыбкой. — Но потом вспомнила, что ты четыре часа ждала в холле клиники. Миранда Пристли не ждёт. Это что-то значит. — Тебя я подожду сколько нужно, — сказала Миранда тихо.       Они вышли из кафе одновременно. Снег падал плотной завесой. Всё вокруг превращалось в нечто сказочное и нереальное. Фонари зажигались один за другим, отражаясь в мокром асфальте.       Андреа застегнула куртку, поёжилась от холода. Миранда стояла рядом, но не пыталась подойти ближе, не касалась её. Соблюдала дистанцию, которую Андреа установила. — Мне в ту сторону, — Андреа указала налево, к зданию клиники. — Нужно проверить послеоперационные показатели. — А мне направо, — Миранда посмотрела в противоположную сторону.       Они стояли на перекрёстке — буквально и метафорически. Два пути, две женщины, между которыми была история боли и, может быть, надежды. — Я позвоню, — повторила Андреа. — Когда буду готова. — Я буду ждать, — Миранда кивнула.       Андреа развернулась и пошла в сторону клиники. Через несколько шагов обернулась. Миранда всё ещё стояла на том же месте, смотрела ей вслед. Их взгляды встретились через расстояние и падающий снег.       Андреа подняла руку — небольшой жест прощания. Не обещание, но и не отказ. Просто признание того, что она видит Миранду. Что слышала её.       Миранда ответила тем же. Легкий взмах. Потом развернулась и пошла в свою сторону, немного сутулясь под тяжестью пальто и, возможно, разговора.       Андреа смотрела, как она уходит, пока силуэт не растворился в снежной мгле. Потом вернулась в клинику, в тепло, в знакомые коридоры, где всё было понятно и предсказуемо.

***

      В реанимации Гюнтер спал, подключённый к мониторам. Маленькая грудная клетка поднималась и опускалась ровно, показатели были стабильны. Андреа проверила дренажи, изучила графики. Всё шло по плану. — Доктор Сакс? — медсестра ночной смены Ингрид подошла с планшетом. — Всё в порядке? — Да, — Андреа кивнула. — Отличная работа. Продолжайте мониторинг каждые два часа. Если что-то изменится — звоните немедленно. — Конечно.       Андреа задержалась у кроватки мальчика ещё на минуту. Смотрела на его спокойное лицо, на трубки и провода, которые держали его на этой стороне жизни. Ещё один спасённый ребёнок. Ещё одна семья, которая не потеряет сына. «А я? Что я потеряла? Или всё ещё могу найти?»       Она вышла из реанимации, прошла по пустым коридорам клиники. Её шаги эхом отражались от стен. В ординаторской, где она иногда оставалась на ночь, Андреа села на узкую кровать, достала телефон.       Она открыла мессенджер, нашла контакт Кристины. Посмотрела на время — почти восемь вечера. Сессии обычно заканчивались в шесть, но Кристина говорила, что в экстренных случаях можно написать. «Мне нужна дополнительная сессия. Завтра, если возможно. Кое-что произошло». Ответ пришёл через две минуты: «Конечно, Андреа. 9 утра, мой кабинет. Ты в порядке?»       Андреа посмотрела на экран. Была ли она в порядке? Миранда прилетела за тысячи километров. Сказала, что влюблена. Объяснила то, что Андреа месяц пыталась понять сама. И всё внутри было одновременно пустым и переполненным. «Не знаю. Завтра расскажу».       Она убрала телефон, легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в белый потолок, слушала тишину клиники — далёкое пищание мониторов, шаги медсестры в коридоре, гул вентиляции.       Андреа закрыла глаза и увидела Миранду — как она сидела в кафе, как слёзы текли по её лицу, как руки сжимали чашку до побелевших костяшек. Услышала её голос: «Я влюблялась в тебя».       Три слова. Простые и невозможно сложные.       Андреа чувствовала, как в груди что-то шевелится — не боль, не страх. Что-то другое. Может быть, надежда. Может быть, просто усталость от борьбы с собственными чувствами.       Она не знала, что скажет Миранде, когда будет готова. Не знала, возможно ли восстановить то, что было разрушено. Но впервые за месяц она не чувствовала себя полностью сломанной. «Маленький шаг. Но всё же — шаг».       За окном снег продолжал падать, укрывая город белым одеялом. Франкфурт засыпал, но для двух женщин — одной в стерильной ординаторской, другой в пустых апартаментах — ночь только начиналась.       Обе не спали. Обе думали об одном и том же.       О том, можно ли склеить разбитое сердце. И будет ли оно биться так же, как прежде.

***

      Миранда закрыла дверь апартаментов и прислонилась к ней спиной. Сумка упала на пол. Пальто скользнуло с плеч. Она стояла в небольшой прихожей, глядя в темноту незнакомого пространства, и впервые за много лет не знала, что делать.       Андреа выслушала её. Не выгнала. Попросила время. «Время».       Миранда прошла в гостиную, включила только одну лампу. Апартаменты были современными, минималистичными, безличными. Найджел выбрал их, сказав, что это «лучшее в центре города». Но сейчас они казались просто пустыми.       Она достала телефон, посмотрела на салфетку с номером Андреа. Цифры, написанные аккуратным почерком хирурга. Связь. Возможность.       Но не сейчас. Андреа попросила времени, и Миранда должна была дать его.       Она села на диван, всё ещё в уличной обуви, всё ещё в том же свитере. Закрыла глаза, позволила себе выдохнуть — долго, глубоко, будто на всё это время задержала дыхание. «Я сказала ей. Всё. Правду».       И Андреа не сказала «уходи». Не сказала «слишком поздно». Она сказала: «Мне нужно время». Это не было «да». Но это не было и «нет».       Миранда открыла глаза, посмотрела на телефон. Три пропущенных звонка от Найджела. Сообщение от Кэссиди: «Ну как? Ты нашла её?» Она набрала ответ дочери: «Да. Нашла. Мы поговорили. Теперь она думает. Я жду». Почти сразу пришёл ответ: «Это хорошо, мам. Мы болеем за тебя. Люблю. Кэсс».       Миранда улыбнулась — слабо, но искренне. Её одиннадцатилетние дочери были мудрее её. Они понимали то, что она только начинала осознавать: иногда «может быть» — это самое честное, что можно получить. Она позвонила Найджелу. Он ответил после первого гудка: — Ну? Как всё прошло? — Я не знаю, — призналась Миранда, и голос её дрожал от усталости. — Я сказала ей всё. Она слушала. Не прогнала меня. Попросила время подумать. — Это хорошо, милая, — голос Найджела был мягким. — Это очень хорошо. Значит, есть шанс. — Или она просто вежливо отсрочила отказ. — Миранда, — Найджел вздохнул. — Если бы она хотела отказать, сделала бы это сразу. Если она просит времени, значит, действительно думает. Это больше, чем ты могла надеяться. Миранда молчала, обдумывала его слова. — А теперь слушай меня внимательно, — продолжил Найджел. — Ты дала ей номер? — Да. — Хорошо. Теперь ты ждёшь. Не звонишь первой. Не пишешь. Не пытаешься ускорить процесс. Даёшь ей столько времени, сколько нужно. Понятно? — Но что, если... — Нет, — твёрдо сказал он. — Никаких «что если». Ты сделала свою часть. Прилетела. Объяснилась. Теперь очередь Андреа. И ты должна уважать её темп. Миранда закрыла глаза, кивнула, хотя Найджел не мог этого видеть. — Хорошо. — Отдохни. Прими душ. Поешь что-нибудь. Спи. Завтра новый день. — Спасибо, Найджел. — Всегда, милая. Я горжусь тобой. Это потребовало огромного мужества.       Они попрощались. Миранда положила телефон рядом с собой на диван. Посмотрела на окно — снег всё ещё падал, город медленно успокаивался, словно баюкал эту ночь.       Всё, что Миранда могла сделать — это ждать.       Она встала, прошла в ванную. Смыла остатки макияжа. Посмотрела на своё отражение: усталое лицо, красные глаза, волосы без намека на укладку. Просто женщина. Напуганная, надеющаяся, живая. «Я сделала всё, что могла».       Мысль была одновременно пугающей и освобождающей.       Миранда приняла душ, надела шелковую пижаму, которую Кэролайн настояла взять с собой. «Мам, ты же не будешь спать в деловом костюме?» Легла в чужую постель, в чужом городе, за тысячи километров от дома. Но впервые за месяц она заснула не сразу после рассвета, измученная бессонницей и виной. Она заснула с мыслью: «Я попыталась. Я была честной. Остальное — не в моей власти».       И этого, как ни странно, было достаточно, чтобы наконец закрыть глаза и провалиться в глубокий спокойный сон.