Отблеск несказанного (La Lueur du non-dit)

Баки не мог оторваться. Любовался безупречной статью, гладил блестящие шеи, трепал гривы своих (своих!) лошадей, ворковал.   Утром прибыл лакей — с этими красавцами и с запиской:   Позвольте, сударь, этим испанским пылким душам служить Вам, как, возможно, удастся когда-нибудь и мне.   До Вас скорее всего уже дошли разговоры о небольшом утреннем происшествии, или же скоро дойдут, ибо нет ничего быстрее слухов, разлетающихся по парижским салонам и гостиным. И я надеюсь, что моя попытка угодить Вам, не уронив при этом своей чести, свидетельствует о серьезности моих намерений.   Письмо без подписи было написано столь привычным для высшего света стилем, но настолько не соответствовало графу, что Баки на секунду засомневался в авторстве. Неужели вся бравада и демонстративная "простота" Рамлоу была лишь маской? "А вы полны тайн, граф" — усмехнулся про себя Баки.   Он нехотя оторвался от скакунов и пошел в дом. Теперь можно вернуть докучливой баронессе ее лошадей, и не посещать ее салон почти каждую неделю — это уже большой плюс. О "тихой" дуэли ему донес дворецкий, так что Рамлоу прав — он почти выполнил просьбу Баки, шумихи по крайней мере не было. Отменить дуэль, не потеряв чести, действительно почти невозможно.   Так что "почти отмена" дуэли красноречиво демонстрировала серьезность намерений графа, даже больше, чем этот баснословно дорогой подарок. Баки даже думать не хотел, сколько стоят эти роскошные андалузцы, еще и такого редкого цвета — а ведь он мечтал именно о серых, под цвет своих глаз. Представил, как будет выезжать в Булонский лес, и сердце наполнилось восторгом.   Картина виделась прекрасной: все финансовые проблемы решались... Если бы не одно "но": Рамлоу, по его словам, совершенно не заинтересован — Баки сощурил глаза и усмехнулся — в каких-либо связях с ним. Он просто не желал и не вожделел его — красивого, роскошного, пленительного. И нет, это не было хвастовством, Баки всего лишь цитировал других.   Джеймс Барнс вообще был лишен какого-либо самолюбования. Когда ты прекрасен сам по себе, зачем потворствовать таким мелким соблазнам и восхищаться собой? Пусть это делают другие. Непонятно, правда, почему Наташа при этом закатывала глаза и хитро улыбалась, а если они были одни, даже позволяла себе громкий смех? Называя при этом себя его другом. Ох уж эти русские с их непонятными порывами души.   Весь Париж обожал Джеймса Барнса и пытался добиться его. А этот дерзкий самоуверенный наглец смеет утверждать, что нет. Баки ухмыльнулся. Значит, сделаем так, чтобы он передумал. И пожалел о своей самонадеянности.   ***   Помпезное здание Комеди Франсез было заполнено яркой, наряженной толпой. Сегодня мадемуазель Мари-Анн де Шатонеф представляла Федру, и публика предвкушала грандиозное зрелище, что должно стать усладой для очей и испытанием для трепетных сердец.   Джеймс с Наташей как раз раскланивались с баронессой де Босеан, одной из немногих представителей света, с кем общаться было действительно приятно.   — Добрый вечер, мадмуазель, шевалье Барнс.    Баки усилием воли сохранил любезно-скучающее выражение лица. Ответно склонил голову и даже изобразил улыбку.   — Приветствую, маркиз. Сегодня, похоже, весь Париж решил узреть возвращение мадемуазель де Шатонеф. Вас привлекает театр?   — Меня привлекает общение с интересными людьми, — проникновенно ответил Роджерс. — Я подумал, возможно, вам, вместе с мадемуазель Романов, — учтивый полупоклон в сторону Наташи, — будет интересно посетить мою ложу?   Баки чуть напрягся: это намек, что у него нет своей ложи (раньше он посещал ложу Пирса, но теперь, конечно, это было бы неприемлемо, ну или как минимум утомительно) или искреннее приглашение? Роджерс тем временем, едва заметно наклонившись к Баки, пристально глядел тому в глаза. Такое вопиющее нарушение этикета было тем удивительнее, что он всегда был безупречно учтив, по крайней мере этот Роджерс.   — Ваше приглашение очень лестно, — аккуратно начал Баки.   — Но запоздало, — раздался хрипловатый голос. — Рад вас видеть, шевалье. — Рамлоу улыбнулся широкой улыбкой. — Мадмуазель, маркиз, простите за вторжение в вашу беседу. — И ринулся вперед, пока ошеломленные собеседники приходили в себя: — Шевалье, почему вы не прошли в ложу? Лакеи подготовили ваше любимое шампанское и шоколад, а также сорбет для мадмуазель.   — На мой вкус шоколад излишне ярок и утомителен, — капризно уронил Баки, сохраняя между тем невозмутимый вид.   — Мои слуги будут счастливы угодить вашим капризам, — граф широко улыбнулся. — Прошу, — он предложил руку Наташе и глянул выжидающе.   — Сударь, мы можем поговорить? — глаза Стива были полны тоски, но Баки не собирался поддаваться.   — Простите, маркиз, спектакль скоро начнется. И нас ждет шампанское, — это было мелочно, но Баки было все равно. Или, может, не совсем все равно, но он ведь дал себе слово, что Роджерс для него ничего не значит? Так что надо поклониться и идти следом за Рамлоу.   Мадемуазель Мари-Анн была прекрасна и играла вдохновенно. Вероятно. Однако Джеймс, погруженный в собственные мысли и эмоции, едва ли услышал хотя бы десятую часть действа. Сохраняя на лице маску скучающе-вежливого интереса, внутри он бурлил и негодовал. Его смутил, вверг в смятение короткий разговор с тем, кого он давно уже должен был забыть. Зачем Стив так рьяно пытается к нему пробиться? Жалеет о своем давнишнем решении порвать с ним? Почему он, так легко отказавшись от их связи тогда, сейчас настойчиво желает побеседовать с ним? Или же дело в другом? Баки горько усмехнулся про себя. Роджерсу не интересен был соседский мальчишка, а вот звезда парижского высшего света отчаянно желанен. Именно поэтому он молча бросил его семь лет назад, не утруждая себя даже объяснениями, а здесь он уже два года провожает его тоскливыми взорами, а теперь даже стал еще настойчивее, почти переходя грань вежливого интереса? Неужели его Стив стал таким?   Джеймс ведь помнил его — куда делся этот решительный юноша с обостренным чувством справедливости, храбрый воробушек, скромный, но смелый с другими и робкий и одновременно страстный с ним наедине? Да, Джеймс смотрел на великолепного маркиза Спенсера — холодного, но изысканно учтивого аристократа, а видел своего Стива: тонкого, взъерошенного, задыхающегося и нежного.   Баки чуть заметно встряхнул головой — не стоит. Не стоит ворошить прошлое.    Он огляделся по сторонам. Пирс в ложе напротив буквально поедал его глазами. Баки незаметно нахмурился: это внимание стало, признаться, уже надоедать. Все эти бесконечные записки, подарки — старик не мог смириться с отказом, словно Джеймс был его собственностью, которую у него украли. Но ведь ему с самого начала было сказано, что все не всерьез — всего лишь каприз звезды, решившей ненадолго снизойти до пылкого поклонника. Он не планировал каких-либо серьезных отношений с Пирсом: богатым, влиятельным, обходительным и до сих пор привлекательным, но все же стариком.    В тот момент Баки как раз расстался с маркизой д’Эспар, а если говорить откровенно, то просто сбежал, сверкая пятками, от ее назойливого обожания и неконтролируемой ревности. Так что взрослый, мудрый, как ему тогда казалось, и хладнокровный министр Пирс представлялся ему островком умиротворения и стабильности. К тому же тот не претендовал ни на что, кроме возможности быть рядом с Баки и оберегать. Однако со временем он стал все более надоедлив и утомителен, так что Баки спокойно и без всяких сомнений порвал с ним. Подарки он, конечно, возвращать не стал, да и Пирс просил их оставить “как напоминание о нем и о его любви к несравненному мальчику”, но вот общение прекратил.   Но Пирс, судя по всему, был с этим не согласен.   ***   Маркиз Спенсер тем временем тоже не мог насладиться театральным представлением. Он сидел один в своей ложе и грустил. Шевалье Джеймс Барнс. Баки. Его Баки — точнее, был когда-то его. Прошло уже семь лет, но Стив не мог его забыть, да и не хотел. Он был его первым и, наверное, единственным другом. И первой любовью. Как давно это было.   Фермана, Ирландия, восемь лет назад.   — Ух ты, а кто это у нас шляется по нашей территории? Что за саксонский* лордик к нам тут пожаловал? — четверка крупных парней разной степени подпития окружила Стива.   Он действительно, задумавшись, забрел далеко за пределы своего поместья. В одиночестве ему думалось лучше, да и назойливое внимание родни и прислуги, которые целыми днями переживали за его здоровье, вызывало отчаянное желание спрятаться. Что он и делал частенько, выбираясь в лес, на луга, рисуя или сочиняя вирши. Второе не сказать чтобы особо удавалось, зато его картины были не так уж плохи.    — Простите, господа, — Стив улыбнулся, — я действительно, возможно, нарушил границы. Уже ухожу. — Стив решил не провоцировать. Да и, в конце концов, ну не драться же ему с простолюдинами.   О том, что у него нет шанса победить в случае столкновения, Стив не стал думать. Он, честно признаться, никогда о таком не думал. Хотя, возможно, иногда стоило.   — Ой, посмотрите, какие вежливые, — продолжали глумиться деревенщины. Они были в той стадии подпития, когда смелость и авантюризм полностью затмевают здравый смысл, так что понимание, что им будет за нападение на представителя знати, их ни капли не останавливало.   — Я всегда слежу за своими манерами. И вас я могу научить вежливости! — надолго терпения Стива не хватило, и он выхватил шпагу.   — Ого! Да он наглый! — воскликнул самый крупный из них, выше Стива головы на две. — Бей лордёныша! Сейчас узнаешь, саксонец, как по нашим землям шастать.   Как по команде этот сброд схватил большие палки и ринулся в драку. Шпагу выбили буквально через пару минут, резкий удар по ребрам заставил согнуться, а в глазах потемнело. Но Стив почти сразу выпрямился и поднял руки, сжатые в кулаки — он так просто не сдастся.   — Сейчас испробуешь, господинчик, ирландскую шилейлу на своей тупой голове, — прошипел один из них.   Стив гордо вскинул голову — пусть его изобьют, но просить пощады или звать на помощь он не намерен. Но внезапно появился еще один персонаж. На коне.   — Ах, канальи! Четверо на одного! — парнишка буквально снес своим конем мучителей Стива и продолжил разгонять их хлыстом. — Еще и на аристократа! Да вас завтра вздернут за это!   Ошеломленные внезапным нападением, а возможно, и угрозами, задиры быстро потеряли свой воинственный пыл и разбежались. А его спаситель спрыгнул с коня, нашел шпагу и протянул Стиву.   — Ты как? — спросил он участливо. Оглядел его лицо и, вынув платок, протянул с легкой улыбкой.   — Благодарю, сударь. Пожалуй, вы меня спасли, —поклонился Стив. — Хотя я мог бы дожать их и сам.   В ответ незнакомец улыбнулся совершенно солнечной яркой улыбкой, и Стив замер ненадолго. Тот был очень красив еще не до конца сформированной, но уже породистой красотой, а в его необыкновенных глазах можно было утонуть. Нестерпимо, до зуда в пальцах захотелось нарисовать его: непокорные кудри, чувственный рот, точеные, обласканные солнцем скулы и эти яркие, бездонные, завораживающие глаза.    — Я не представился, — снова улыбнулся красавец, —Джеймс Барнс.   — Виконт Роджерс, — поклонился, а потом спохватился, — Стивен. Стив. Стив Роджерс. Мне очень приятно с вами познакомиться, — последнее он произнес с искренним жаром.   ___   * Ирландцы в то время использовали обращение “саксонец” как уничижительное обращение к англичанам