Seven minutes in heaven

Сегодняшний вечер обещал быть весëлым. Дело даже не в обилии алкоголя. Хотя, возможно, без него было бы чуть-чуть скучнее. Но всë же главное — хорошая компания. А она была. Шестеро парней собрались в доме у Накахары Чуи. Шумная компания весело проводила время, выпивая разные напитки литр за литром и играя в настольные игры. Время уже давно перевалило заполночь, когда Дазай, глотнув виски из своего стакана, хитро произнëс: — Слушайте, а может сыгрем в «Семь минут в раю»? Популярная игра! И, к тому же, у Чуи есть такой большой шкаф… — давя пьяную ухмылку, Осаму оглядел своих друзей. Гоголь, который до этого о чём-то увлечëнно рассказывал Сигме, заискрился предвкушением. Сидящие возле него Иван и Сигма переглянулись и, почти одновременно пожав плечами, кивнули. — Че за игра, м? — спросил Чуя, вальяжно облокотившись на спинку кресла. — Ну, смотри. Мы выбираем двух человек и отправляем их на семь минут в закрытое и желательно тëмное и тесное помещение. Например, в тот же шкаф. За эти семь минут наша бедная парочка может делать всë, что хотят. Мы, конечно, можем установить рамки, но… — Дазай хитро прищурился, — разве это интересно? — А остальные что в это время делать будут? — поинтересовался Иван. — Полагаю, что они могут играть во что-то другое в это время. В карты, к примеру. — предположил Фëдор, а Дазай щелкнул пальцами, кивнув. — Браво, Фëдор, как обычно схватываешь на лету. Ну так что, играем? — Конечно играем! — радостно воскликнул Коля. — Ладно, валяйте. Только шкаф освободить надо наверное… Эх, блин, — Чуя со вздохом встал со своего места и, слегка покачиваясь из стороны в сторону и тихо бормоча себе под нос нелестные слова в сторону неровного пола, об который он споткнулся, направился в соседнюю комнату, где и находился тот самый легендарный шкаф. Он был просторным и там вполне возможно было уместить двух сидящих человек. Они ж не стоять там будут, в самом деле. В это время парни приготовили пустую бутылку (которую, к несчатью для Сигмы, опустошили, влив в него добрые пол-литра спиртного. Чëртов Дазай!) и колоду карт, а после расселись вокруг стола. Коля рассказывал до неприличия не смешные анекдоты Дазаю, который, несмотря на их некомпетентность, ржал словно конь. Всë таки выпил он тоже немало, коньяк заставлял смеяться не хуже, чем смешная шутка. Ваня спокойно пил свой коктейль, который лаконично назывался «всë, что было, то и намешал», тихо поглядывая на друзей. Сигма разговаривал с Фëдором на невероятно важные темы (а если быть точнее, о том, есть ли на соседних планетах жизнь), однако выглядел немного заторможенным после выпитого алкоголя. И вот, наконец, к ним присоединился Чуя. — Ну че, кто крутит? — небрежно боосил он, падая в своë любимое кресло. — Давайте выберем кого-нибудь. — предложил Сигма, на что все согласились. — Пусть Фëдор крутит. А то самый серьёзный у нас. — сказал Чуя. Его тоже все поддержали. А в особенности Гоголь, который встрепенулся больше прежнего, внимательно наблюдая за каждым движением Достоеского. Тот вздохнул и, распрощавшись с последней каплей трезвого ума, крутанул бутылку. Коля замер, даже перестал дышать, внимательно следя за вращающейся стекляшкой. Она начала замедляться, вторя пульсу Гоголя, который тоже стал намного медленнее и громче в этой немой тишине ожидания исхода. И… Она остановилась. Горлышко смотрело прямиком на Николая, который, кажется, вот-вот начнëт закипать от осознания этого прекраснейшего поворота Судьбы (ну, или бутылки). — Ууу, — протянул Дазай, тихо хихикнув. Гончаров усмехнулся, посмотрев на Гоголя, а Чуя махнул рукой, мол, валите уже в шкаф. — Засекайте время, — спокойно произнëс Достоевский, встав с дивана. Коля последовал за ним, от радости едва ли не подпрыгивая. Вслед им слышались хлопки, шутки и тихие присвистывания. Парни зашли в комнату и им сразу бросилась в глаза гора вещей, разложенная на кровати, а затем — тот самый шкаф, о котором говорили их друзья. — Прошу, любезнейший, — Николай открыл одну дверцу, пропуская Фëдора вперëд. Тот усмехнулся, забираясь в тëмный шкаф. — Благодарю, Николай Васильевич. Гоголь залез следом, сев в позу лотоса. Интересно, ноги затекут или семи минут для этого недостаточно? Их колени соприкасались, было слышно чужое дыхание, а пристальный взгляд Достоевского ощущался бы даже в кромешной темноте, Гоголь в этом уверен. Сердце громко стучало, заглушая остальные звуки. Едва заметно трясущимися пальцами Николай закрыл дверцу шкафа. Последним лучиком света осталась маленькая щель. Тонкий, словно нить, луч, являл собой крохотное расстояние между парнями. Какое-то время пришлось привыкать к темноте (а ещë к тесноте, но с этим Николай смирился сразу же, ведь он с Фëдором!). В тëмном шкафу обострились другие чувства. Запах лакированной древесины, водки, которую пил Федя, и едва заметные нотки парфюма Достоевского витали в воздухе, заполняя собой небольшое пространство. Цитрусовые ноты, яркие, словно сочный грейпфрут, хорошо сочетались со сливочно-нежным, древесным ароматом сандала. Николаю казалось, что этот прекрасный аромат был настолько манящий, что хотелось уткнуться в шею Фëдора и вдыхать, вдыхать, вдыхать… Да так глубоко, чтобы запах проник прямо в клетки, растекался по артериям и попал в самые уголки легких. Чтобы можно было задохнуться. Чëрт. Они уже так долго сидят… Или нет? Интересно, прошла ли минута? Господи, почему семь минут это так мало?! — Николай, — полушепотом сказал Фëдор, отчего тот вздрогнул. Бархатный голос Достоевского заставил его сердце волнительно трепетать, будто нежные лепестки роз на ветру. — Да, Федь?.. — также тихо ответил Гоголь, задержав дыхание. Как же жаль, что тут так темно… — Я удивлëн, — в его голосе слышна улыбка. Николай с лёгкостью мог представить лицо Достоевского в этот момент. Ухмыляющееся, пленительное, сексуальное… Коля сглотнул, нервно хихикнув. Мысли явно ушли не туда. — Чему же, Дос-кун? — Тому, что ты такой скромный сегодня, — Фëдор привстал на колени. По крайней мере, судя по шорохам, так и было. Коля закусил губу, вглядываясь в темноту. Алкоголь внутри него бурлил, словно лава в раскаленном вулкане, выливаясь в волну томительного возбуждения. — Я… Просто… Кхм. — охрипшим голосом, Коля хотел возразить, но не нашëл ответа. — Считаешь меня идиотом, Коль? — Фëдор приблизился к Гоголю почти вплотную, разместив свои руки по бокам от головы Николая. Тот выдохнул и мотнул головой, отрицая сказанное, но не успел ничего произнести, ибо Достоевский впился в его губы настойчивым поцелуем. Гоголь промычал что-то Фëдору, из-за чего тот укусил его за нижнюю губу. Внезапная боль отрезвила, но лишь на короткое, ничтожно маленькое мгновение. Кажется, время остановилось и одновременно с этим увеличило свой ход в несколько раз. В голове клубился рой мыслей, восторженно жужжащих и возбужденно прыгающих из стороны в сторону. Привкус мохито с легкой горчинкой водки, которым заливал себя весь вечер Николай, оставалось теплым привкусом на кончике языка. Опьяняющий и без того хмельную голову поцелуй будоражил горячую кровь. Фëдор углубил поцелуй. Коля, казалось, вот-вот взлетит до небес, подобно разноцветному фейверку, или же прямиком в космос, словно ракета. Обострившиеся чувства взрывались маленькими вспышками прямо под кожей, где-то внутри. Как будто оголённые провода, нервы искрились от перевозбуждения. Каждое движение Достоевского порождало собой электрические разряды, что исходили от Гоголя. Когда Федя отстранился, всë естество Николая этому противилось. Разочарование жгучим металлом растекалось по венам, заставляя тяжело вздохнуть. Внезапный страх того, что время вышло, накрыл, словно внезапная волна во время шторма. — У нас примерно пять с половиной минут, — словно прочитав тревогу Гоголя, прошептал ему на ухо Достоевский. Дыхание опалило шею, словно горячий ветер во влажных тропиках. Одну руку Фëдор переместил на затылок Коли, ральцами зарываясь в мягкие локоны. — Как думаешь, этого достаточно? Слова, как несвязные звуки, пролетели мимо Николая, что готов был расплавиться словно сливочное мало в скороводе от нежных прикосновений к чувтсвительной коже головы. Тот пробормотал тихое «да», в общем-то не особо понимая, на что он соглашается. — Что ж, тогда я постараюсь успеть, — Фëдор прошептал в губы Николая, а после утянул его в томительно-нежный поцелуй. Словно свежий мëд, поцелуй был мягким, тянучим и почти что приторно сладким, несмотря на послевкусие от алкоголя. Гоголь таял, словно мороженое под палящим солнцем, готовый растечься в лужицу от одного лишь умопомрачительного поцелуя, сводящего Николая с ума. В душе Гоголя бушевала неистовая буря чувств, готовая вырваться в любую секунду. Словно лесной пожар, возбуждение разжигалось и с каждым мгновением охватывало всё тело пламенем. Кажется, одно прикосновение, и неизбежно произойдёт взрыв. Нежное прикосновение прохладными кончиками пальцев к груди, а затем — ниже, заставило Николая тихо простонать в поцелуй. Будто разряды тока, каждое касание вызывало дрожь по всему телу. Голова шла кругом. Казалось, будто во всей Вселенной сейчас бушует ураган, что сбивает с ног и подбрасывает куда-то высоко в небо, унося в космическое пространство, наполненное страстью и желанием бóльшего. Рука Достоевского легла на колено Николая, мягко поглаживая его, а затем медленно, словно исследуя новую территорию, поднялась к внутренней стороне бедра. Словно миллионы маленьких иголок прошлись по чувствительной коже даже сквозь толстую ткань полосатых брюк. Гоголь резко выдохнул, едва ли не задыхаясь от ласки. Издалека, как будто из другого мира, послышался чей-то смех и недовольные возгласы. Однако звук расстегнувшейся бляшки ремня не дал сосредоточиться на столь ненужных звуках из соседней комнаты. Фëдор вновь прикусил нижнюю губу Коли, а после отстранился. Тяжёлое дыхание парней звучало практически в унисон, а громкий стук их сердец был способен оглушить обоих. — Тебе хватит трëх минут? — хриплым голосом спросил Достоевский, прижавшись губами к бьющейся артерии на шее Николая и выцеловывая бархатную кожу, сначала нежно, а после — с лёгкими покусываниями. — С тобой — точно да, — невнятно ответил Коля, закусив щëку, чтобы не застонать от болезненно-приятных поцелуев. Но когда рука Фёдора, прохладная по сравнению с разгоряченным телом Николая, легла ему на пах, тихий полустон сорвался с искусанных губ Гоголя. Сердце сделало кульбит, разгоняя кровь всё быстрее и быстрее, словно бурная река, стремительно текущая вперёд. Мягкие, сначала едва уловимые прикосновения, с каждым мгновением становились всë увереннее. Фëдор будто бы прощупывал почву, проверяя, как лучше провести рукой. Коля плавился, растекался и, казалось, едва сдерживался от громких стонов, словно кипящее внутри желание стремилось вырваться наружу. Поцелуи, параллельно с движением руки, заставляли извиваться подобно змею. Перед глазами взрывались яркие фейерверки и казалось, будто вся темнота вдруг расступилась перед Колей. Окрылëнный эмоциями, он парил высоко-высоко, словно под препаратами. Алкоголь в крови горел, закипал словно лава в жерле вулкана и, кажется, постепенно испарялся. Чередующиеся плавные и резкие движения руки выводили из хрупкого, словно хрустальная ваза, равновесия. Последние крупицы самообладания трещали по швам, распадаясь на молекулы. — Федя… — громким шëпотом выдохнул Гоголь, затылком упираясь в стенку шкафа, когда движения ускорились с двойной силой. От одной только мысли о происходящем Коля был готов дойти до пика, до самой крутой вершины той скалы, на которую он взобрался, будь то Эверест, Чогори или любая другая гора. — У нас осталось мало времени, Коленька, — Едва касаясь, Достоевский провел носом по линии скулы, вызывая мурашки на коже. — Нужно поторопиться, если не хочешь, чтобы нас застали врасплох, — голос, невероятно похожий на мурчание, раздался над ухом. Быстрые, резкие, почти болезненные движения заставляли Николая хныкать и извиваться. Наслаждение, тягучее, горячее и лёгкое, волной накрыло хмельную голову Гоголя. Та огненная лава, что бурлила внутри, наконец вырвалась наружу в извержении вулкана. От переполняющих чувств Николай мог бы отключиться, однако ему не дали этого сделать, прикусив мочку уха. Лëгкая боль, почти отрезвляющая, почти выводящая из транса, почти помогающая вернуться в реальность… Почти. Находясь в прострации, Гоголь едва ли мог сделать хоть что-то. Он будто парил в бесконечном космосе, не нуждаясь в кислороде, который бурная эйфория вышибла из его лёгких. Громкое дыхание и частое, отчего-то неровное сердцебиение были единственными звуками в тесном и жарком шкафу. Внешний шум, громкие голоса друзей, и затем — отвратительно раздражающий звук таймера уходили на второй, третий, самый далёкий и ненужный план. Громкие шаги, тоже казавшиеся неровными, прямо как стук сердца, заставили напрячься. Скрип, а затем — ослепительно яркий свет последовали за этими шагами. — Время вышло, — слегка запинаясь, произнëс Сигма, и почти сразу же пошëл обратно, — мы вас ждëм. Коля посмотрел на Достоевского, искренне поражаясь его стойкой невозмутимости. Только розовеющие щëки и блеск в аменистовых глазах могли бы выдать его чувства. Однако даже это можно было бы списать на алкоголь или духоту тесного шкафа. — Пойдём, — спокойно сказал Фëдор, вылезая из шкафа. Коля предпринял попытку вытянуть ноги, но, прочувствовав неприятное колющее чувство, недовольно поморщился. Видимо, семи минут хватило, чтобы ноги затекли. Впрочем, это не стало помехой для того, чтобы Гоголь смог вылезти и пойти вслед за Достоевским. Тот почти сразу завернул в сторону ванной комнаты, Николай же пошëл к друзьям. Дазай всячески пытался докапаться до Чуи, что находился в полуотключке. Всë-таки пить он правда не умеет. Сигма и Иван же находились на своей волне, беседуя о чём-то несомненно важном. К примеру, о наступающем конце света, который непременно произойдёт через миллиарды лет, когда Солнце потухнет. Гоголь подхватил полупустую бутылку вина, большими глотками утоляя свою жажду. — Ну что, как дела у вас? — Осаму переключился на вернувшегося друга, оставив в покое Чую вместе со взявшейся откуда-то косичкой на его рыжих волосах. Хитрый огонёк в глазах предвещал множество приколов, а улыбка — однозначную беду. Выразительный взгляд на ширинку подсказывал, что Николай забыл еë застегнуть. Чëрт. Теперь точно не отвертится.