Браголрих из Эола

Подготовка к великому путешествию была обстоятельной и кропотливой, что сулило лёгкость и благополучие дальней дороге. Оромэ, владыка лесов и охотник среди валар, своей речью и нежной силой усмирил тревогу эльфов перед незнакомыми и величественными существами – лошадьми, превратив их робость в любовь и доверие. Он терпеливо учил перворождённых осваивать искусство верховой езды, ухаживать за благородными животными, понимать их и правильно седлать, словно готовил их не к дороге, а к единению с новым верным другом. Особенно удивило эльдар указание не брать с собой ни припасов, ни предметов быта, ибо в землях Амана, как уверял Оромэ, всё будет предоставлено им в изобилии. Это вызвало изумление и тревогу среди ваньяр, которые не имели представления и тем уж уверенности в существовании данного места и обещания изобилии, всё держалось лишь на доверии, но иногда даже его бывает мало. Один лишь мудрый Ингвэ, их предводитель, разделял уверенность вала. Браголрих также доверился мудрости Оромэ, однако опасался за безопасность своих соплеменников и дочери Айрасильмэ, чьё сердце замкнулось в печали после кончины матери. Он решил взять с собой лишь лук и колчан стрел – не для битв, а ради защиты, если того потребуют обстоятельства. Айрасильмэ стояла рядом с отцом, молчаливая и отстранённая, её глаза были подобны спокойным озёрам, сокрытым густым туманом горя. Она не афишировала свои чувства, ибо правильно свою мысль и преподносить эмоции ясно были ремеслом, что она ещё не изучила, и от того сделалась тихой и незаметной, будто её и не существовало в принципе. Лишь рядом с Браголрихом её взгляд иногда теплел, словно напоминая, что она всё ещё жива. Когда Оромэ увидел оружие в руках эльфа, он осмотрел его и заострил взгляд на его дочери, и то с каким трепетом относился к ней её отец. Он лишь улыбнулся тепло и понимающе, осознавая тяжесть утраты и печали покрывшую семью и словно уже зная тревоги сердца Браголриха за свою дочь, единственную, оставшуюся для него. Валар подошёл и мягко убедил его в том, что беспокоиться нечего – эльдар будут под защитой его и его верных слуг. И хотя сердце Браголриха верило словам Оромэ, тень сомнений всё же омрачала его разум, и он тихо отказал. Тогда Оромэ, не говоря ни слова, подозвал к себе величественного жеребца – животное столь прекрасное и могучее, что все взгляды эльфов невольно устремились на него. Кожа коня была белоснежной, как снега Таникуэтиля, а грива струилась, подобно серебристому потоку в лунном свете. Его мощные мускулы играли под кожей, а глаза были черны и глубоки, словно сама ночь. Породу коня Оромэ держал в тайне, лишь улыбаясь на любопытные взгляды. Этот необычный жеребец смотрел на Браголриха с мудростью, будто оценивая самого эльфа, и тот почувствовал, что нашёл в нём достойного спутника. Убедившись в быстроте и ловкости этого создания, Браголрих наконец оставил своё оружие, осознавая, что с прытью и смекалкой данного жеребца и защитой могучего вала страхи его напрасны. Путь начался. Всадники покинули берега тихого Куивиэнена, устремившись к далёким, незнакомым горизонтам. Благодаря искусству, дарованному им Оромэ, дорога казалась лёгкой и приятной. Они пересекали дивные долины Дорвиниона, сумрачные и загадочные леса Зеленолесья, прозрачные воды великого Андуина и бескрайние просторы Эриадора. Леса и Долины сами приветствовали детей эльдар, крупные стада все различных тварей подходили, будто показываясь и отдавая дань уважения. Леса щедро делились своими дарами будь то фрукты, овощи или мясо. В этих местах красота природы была столь восхитительной, что многие из тэлери захотели остаться навсегда, отказавшись идти дальше. Позже они станут известны под именем «нандор». Прибыв в земли Белерианда, поход столкнулся с первыми испытаниями. Первым стала пропажа Эльвэ, вождя тэлери. Его исчезновение вызвало глубокую тревогу среди его народа, и многие не пожелали идти дальше без своего предводителя. Долгие поиски не принесли успеха, и Оромэ, не желая более задерживаться, передал лидерство младшему брату Эльвэ, Ольвэ. Часть тэлери осталась в Белерианде и стали они называться народом, которого покинул их король, а другая последовала дальше. Вторым испытанием стало само море – бескрайнее, переменчивое, бездонное, такое, какого эльдар ещё не видели. Страх и восхищение смешались в сердцах эльфов перед этой безграничной стихией. Тогда Ульмо, валар вод, отправился к Манвэ, королю валар, и вернулся с песней, дарованной ему самим Повелителем небес. Эльдар слушали голос Ульмо, и его песня принесла их сердцам умиротворение и покой. Теперь море для них стало символом надежды и красоты – не страшным и чужим, а прекрасным и полным обещаний новой жизни. И вот пред ними явился образ Ульмо - могучий Повелитель Вод и Морей, чья владыческая суть трепетала всенародной мудростью эльдар и светилась дружелюбием к детям Эру. Услышав смятение эльфов - как же переплыть без берегов столь безбрежное море, когда ни одного корабля не ведало их ремесло - Ульмо вознёс могучий смех, что всколыхнул волны и на миг унес спокойствие бездонных глубин; эльдар узрели в этом смехе не только силу морских глубин, но и бесконечную ласку Валар. Оромэ, Ингвэ и Манвэ лишь улыбнулись, предчувствуя за этим весельем древний замысел. Усмирив море, Ульмо промолвил: — Не тревожьтесь о пути, ибо земля, под ногами вашими, шагнёт туда, куда влечёт сердце ваше. И вдруг скользнула почва из-под сапог, расступившись фонтанами и текучими реками, и остров, на котором стояли эльфы, плавно оторвался и понесся по водам, лёгкий, как перо, ведомый тихим морским ветром, что несло с собой запахи нового света и добрые приветствия дельфинов, китов и майар, служивших Ульмо. Волны мягко качали грудь эльфов, и многие впервые почувствовали в сердце сладость морского странствия и тайны его создателей: каждый всплеск, каждый шёпот глубин отзывался в душе как призыв к новым дорогам, как обещание долгой дружбы с водным миром. А когда впереди забрезжил ослепительный свет Двух Древ Амана - величавый, благословенный свет, что пронзал мрак звёздной тьмы - тяжесть потерь отступила, и в их сердцах вновь заблестела надежда о встрече с теми, кого они любили. И когда остров, подобно плавающему перу, скользя по волнам, приблизился к берегу, эльдар узрели не просто щель в утёсах, но широкое ущелье, где легко поместился бы величественный город: в глубоком разломе вросли могучие скалы, уходящие корнями в недра земли, а по бокам раскинулся древний лес - стройные ели, серебристые кедры и шумные тополя, чьи кроны встречали путников лёгким шелестом. Эльфы высадились на берег с трепетом и восторгом: одни преклонили колена в благоговейном поклонении Аману, другие любовались первыми солнечными бликами на листьях, а Браголрих, затаив дыхание, ощущал, как страх растворяется в радостном трепете сердца - он обрел любовь к морю и к чуду, что ему открыла эта великая одиссея. — Се Калакирья, — произнёс Оромэ, — единственный пролом в благословенные края. В тот же миг, как остров коснулся нового берега, туманный покров вод рассеялся, и пред эльдар возникла плотная форма Ульмо, близкая по облику к их собственному: лазурное лицо, высеченное бликами морских волн, волнистые локоны, в которых блестели тайны океана, плечи, опоясанные чешуйчатым плащом из светящихся капель и пузырей, и корона из струйных брызг, застылая словно музыка стихий. Его бездонный взор полон был вечной мудрости и приглашал последовать за ним. — Идёмте, друзья мои, — произнёс он тёплым, глубоким голосом, — Манвэ вас уже заждался. И так прошли эльдар сквозь Калакирью, миновав ущелье, чьи стены, подобные исполинским стражам, приветствовали их торжественной тишиной и легким шёпотом ветра в листве могучих лесов. Впереди же открылась им долина, столь просторная и прекрасная, что и тысяча слов не смогла бы описать её великолепие. Порывы ветра приносили аромат диких лилий и смолу сосен, а над всем этим безбрежным простором стояла беззвучная музыка света: мягкое сияние Двух Древ. С сердца эльфов в этот миг будто упал груз прошедших невзгод, сменившись восторгом и упоением; сам же Браголрих, стоя перед видом на безбрежные зелёные поля, усеянные цветами, словно вновь пережил те первые мгновения пробуждения, когда сердца Первых Детей Эру были полны чувств, которые сами не умели назвать. Оромэ остановился на краю долины, заметив восторг и трепет эльдар, и промолвил им с мягкой улыбкой: — Перед вами Валинор, царство Валар, самых могущественных из айнур, чьё служение посвящено воле Всевышнего Эру. Владыкой же этих земель является Манвэ, о котором говорил вам Ульмо. Слова эти разнеслись над долиной, как колокол, и каждый эльф ощутил дрожь от торжественного величия имени, о котором прежде лишь шёпот ходил. Браголрих, шагая следом, порой закрывал глаза, дабы унять рой мыслей: «Неужто столь дивное пристанище даст мне встречу с теми, кем сердце ещё кровоточит? Или явится лишь тень надежды?» — и тяжким вздохом он обнимал эту тайную молитву. Дорога к Валимару, столице Валинора, была медленной - не от устали ног, но от насыщенности каждого взгляда: луга мерцали редкими золотыми маковками, исполинские дубы раскидывали тень, в которой пели птицы, чьи трели казались рождёнными из самого света. Если в смертных землях охотник Валар учил их лишь ремёслам и способам защитить себя, то здесь, в землях блаженства, он рассказал им о величии Эру Илуватара, Творца всего сущего, перед кем преклоняют головы сами Валар, об айнур, коим была дарована сила и власть, и о майар, верных слугах и меньших божественных духах, верно исполняющих волю своих господ. Он раскрыл им родственные узы Повелителей: о нежной Варде, Владычице Звёзд, о мудрой Нэссе, танцующей на серебряных полянах, и о мрачном Намо, чьи чертоги встречают души ушедших. С каждым именем эльфы слушали, будто колодец бытия раскрылся пред ними: особенно ваньяр, к чьим сердцам эта земля уже проложила живую тропу. Наконец, великая дорога вывела их к пейзажам Валимара. Красивый город со зданиями, сделанными из мрамора и прекрасной детализированной отделкой каждого угла находился вокруг огромного холма, на котором росло Два Древа. Их ветви и листва словно прекрасное звёздное небо находились прямо над городом, делая Валимар местом светочи и сияния. Здесь встречены были с таким великолепием, что сердца их трепетали от изумления: столы ломились от изысканных блюд, шатры и павильоны были сотканы из тканей невиданной красоты, а жители Валинор явились в шелках и одеяниях, что сияли ярче звёзд. Все Валар предстали перед перворождёнными, кроме Мелькора, пребывавшего в цепях наказания. Манвэ, более всех желавший встречи с эльдар, держал себя величаво и сдержанно, хотя в сердце его кипела искренняя радость. Манвэ принимал в Валиноре облик, подобный одному из эльфов, но огромного роста. Его глаза сияли синим огнём, одежды также были синими. Голос его был подобен могучему ветру и вселял благоговение и глубокое почтение. Король Арды сошёл с высокой ступени, величав и спокоен, словно ветер над облаком. Радость полнилась в нём, но концом трости мудрости он удерживал её, дабы не разлить чрез меру. Эльфы низко склонились, Ингвэ выступил вперёд, голос его звенел, как серебро: — Мы, эльдар, приветствуем Верховного Короля Арды и славных Валар. Благодарим за милость, что сотворили и за землю, где дозволено нам обрести дом. Манвэ ответил, и слова его, мягкие, но глубокие, словно капли дождя на мирных водах, коснулись каждого сердца: — Добро пожаловать, перворождённые дети Эру, — мягко ответствовал Манвэ, и сердце Браголриха дрогнуло от величия его голоса. — Мы знаем о вас и о судьбе, что привела вас сюда. Горько нам от того, что пришлось вам испытать, и теперь место это навеки станет вашим домом и пристанищем. Варда, супруга Манвэ, в облике была необыкновенно прекрасная, так, что это было неописуемо словами эльфов или людей. В лице Варды сиял свет Илуватара, и её величественная красота внушала благоговейный страх и почтение. Она выступила рядом, очи её горели звёздным пламенем: — Вы сможете построить здесь город, в ущелье Калакирья, который на века будет для вас очагом и родиной, — добавила Варда, супруга Манвэ, чей взгляд был глубок и полон звёздного сияния. — Мы даруем вам знания и силу, чтобы свершилось это. Скажите же, есть ли вопросы, тревожащие ваши сердца? Смятение тишины повисло; эльфы переглядывались, будто искали чей-то отважный голос. Браголрих, чувствуя, как внутри волна нерешительности сталкивается с болью воспоминаний, шагнул вперёд. Айрасильмэ, его дочь, в страхе уцепилась за край его плаща, но взглядом молила продолжать. — У меня три вопроса! — возгласил он, и зал, подобный звёздной палате, утратил дыхание. Тулкас расправил плечи, улыбнувшись в предвкушении смелого разговора; Оромэ приподнял бровь, осознавая, что кое-чему, быть может, ещё не научил их. — Говори, сын эльдар, — тихо сказал Манвэ, и слова его, словно перо снежное, упали в безмолвный воздух. — В пути сюда, Оромэ учил нас изготавливать оружие, и говорил он, что это нужно для защиты. Но прежде, чем он нашёл нас, наши племена подверглись атакам ужасных всадников, от которых исходила тьма и ненависть. Кто эти создания? Вы сказали, что вам известна наша судьба и скорбите о ней — значит ли это, что эти существа имеют отношение к вам? Эльфы зашептались. Вопрос был верным и точным, но резок как копье пробивающее сердце, даже слишком резким при первой встрече, но, с другой стороны, наиболее актуального времени для этого вопроса не будет. Они обернулись к Валар, будто поддерживая вопрос и ожидания ответа. Владыки Валинора переглянулись, Оромэ выпустил тяжелый выдох, осознавая, что это был его просчёт, а Манвэ пригляделся к храброму эльфу, стоящему перед ним. Он увидел создание не только чистое душой и храброе духом, но и с рациональным умом заметившее мотив из пары строк. — Воистину, ты один из Первых – признал его Манвэ – это Мелькор, один из нас, чьё сердце поглотила жажда и прихотливость. Он возжелал большее, чем ему было положено и, тем нарёк себя на наказание, кое он испытывает на данный момент. Мне как отвечающему за деяния собратьев в Арде искренне стыдно за его деяния, и я прошу тебя и твой народ, не позволять ранам прожитых лет тянуть тебя на дно, ибо ещё много смертных жизней вам предстоит пережить. Наступила тишина, безмолвная и гробовая. Каждый старался быть учтивым и деликатным в этом диалоге, дабы не вызвать конфликта, что мог расстроить планы. Браголрих опустил голову, задумался ненадолго и кивнув Владыке Неба и не сводя с него взгляда продолжил — А что станет с теми, кто остался на берегах Куивиэнена? Пусть Мелькор здесь, но приспешники его всё ещё бродят. Неужели их участь — быть вечно под угрозой? Варда шагнула вперёд, тиха, но свет её глаз успокаивал тревогу: — Мы разослали стражу небес, и учение Оромэ не пропадёт зря. Тот, кто решит остаться, не будет одинок. Эльфы ощутили прилив веры; Браголрих кивнул, принимая мудрое слово. Но затем он глубоко вдохнул, будто собирался нырнуть в бездонное море скорби, и произнёс: — И, наконец, третье… — голос его дрогнул, и эльфы невольно выпрямились, чувствуя дыхание печали. — Мы слышали, что Эру - Единый, а вы - его слуги. Скажите, что творится с душами наших умерших? Вернутся ли они? Могу ли я вновь увидеть сына своего и спутницы души моей? С этими словами мороз коснулся цветущих садов: взоры эльфов потемнели слезами, майар склонили головы, Тулкас напряг мускулы, удерживая рвущуюся сочувствие. Тогда на шаг вышел Намо, Хранитель Чертогов Ожидания. Взор его был глубок, словно беззвёздная полночь, но и в нём тлел отблеск сострадания. — Души не исчезают, — промолвил он тихо, — они приходят в мои палаты и ждут назначения судьбы. Многих ранит печаль, и мы даруем им время на исцеление. Если сердце омрачено тяжким грехом, исцеление задерживается; если чисто - оно отдыхает до часа освобождения. Но, сын ваньяр, не ищи ушедших, не стой на границе между жизнью и тенью. Дорожи живыми и доверься замыслу Эру. — на мгновение, казалось, будто Намо посмотрел на Айрасильмэ — На твоём пути, когда ночь будет казаться беспросветной, желание само придёт к тебе - в тот миг, когда не станешь его ждать. Слова эти наполнили зал тяжкой тишиной. Эльфы ощущали, как внутри каждого вспыхнула боль о потерянных, но вместе с тем — искра надежды. Айрасильмэ, глядя на Намо, дрожала, но, заметив отца, что стоял теперь словно корень дуба, обрела в нём якорь мужества. Браголрих опустил голову, слёзы проступили сквозь ресницы — не слёзы отчаяния, но слёзы освобождения: он не нашёл сына здесь, но обрел уверенность, что путь их не оборван навсегда. Он медленно поднял лицо к Манвэ и поклонился, даруя благодарность за откровение. Его слова были озвучены из сомнения, недоверия и терзаний, теперь же стали причиной уверенности и крепости веры в божественных духов. Манвэ, видя это, мягко коснулся плеча Оромэ: — Гляди, брат, новый дух зарождается в их сердцах. Оромэ кивнул, и где-то вдалеке загрохотал радостный топот копыт его коня, словно эхо грядущих подвигов. Так завершился их первый великий разговор, который изначально должен был быть приветствием. Эльфов повели к пиру, где песни сливались с ароматом медовых вин и верескового хлеба. Но в сердце Браголриха продолжал звучать тихий, неугасимый колокол: «Скорбь — не конец пути; она лишь напоминание о любви, что не может быть утрачена». Когда же ночь легла на долину, и звёзды Варды вспыхнули над Валимаром, он стоял на балконе, вдыхая сладкий воздух Валинора и слыша далёкий, бесконечно ласковый шум моря, что однажды привёл их сюда и ещё приведёт к истинам будущих дней. На заре нового дня, когда первые лучи багряно-золотого света Лаурениля коснулись вершин деревьев Амана, эльдар, сопровождаемые Валар и майар, устремились к разверстому ущелью Калакирьи. Там, под мягкой сенью радостных аманских лесов и под неумирающей опекой бессмертных Наставников, они трудились пять десятилетий — лет, наполненных звоном молотов и лиричным шёпотом резцов, песнями тайного знания и задорным смехом юных учеников, постигавших сокровенные ремёсла. Так поднялся Город Сияния. Широкие улицы, устланные гладкими плитами порфира и сапфирового гранита, тянулись ровными лентами от восточных врат до середины площади, где вздымался обелиск Лориэля — древо-камень, взращённый из ветви Телпериона и ставший нерушимым знаком союза эльфов с Валар. Дома и чертоги высекались из мрамора цвета первого рассвета; под солнцем он мерцал, будто свежий лепесток редкой альфаринской розы, и в полдень светился изнутри чистым огнём камня. Пять поясов стен обвивали Город, и каждый новый ярус был выше и стройнее прежнего. Караульные башни вздымались подобно белокрылым кедрам: шпили, окованные серебром, искрились в звёздном мраке, отражая холодные дали моря и сияние ламп Варды. Над всеми кварталами звучало журчание бесчисленных фонтанов. За кружевом резных парапетов прятались водоводы, проложенные дальновидными нолдор-зодчими: они вывели ключи из горных недр, и кристальная влага стекала в мраморные чаши, прозрачная, как предрассветная роса на листе лембариса, даруя путнику прохладу живых ручьёв. Кульминацией величия стали Высокие Чертоги — храмы без жертв и дворцы без гордыни. Их купола взмывали к небу, словно паруса кораблей, готовые под ветром Варды бороздить океан звёзд. Ни избыточной роскоши, ни скудости: каждый штрих листового эвернила, каждый завиток лазурного халкала хранил совершенную меру, где красота и сила стояли в исконном равновесии, а великолепие подчинялось музыке формы. Сложные расчёты балансов и опор позволили возвести гигантскую Башню Ингвэ — предводителя всех эльфов, наречённого Манвэ: в высоте той твердыни заключалось больше зал, покоев и святилищ, чем во многих замках Средиземья вместе взятых, и всё-таки она парила легко, покорно законам скрытой гармонии веса и света. Мастера-нолдор впервые применили здесь «песнь-камня»: зодчий растворял задуманное в собственном сердце и передавал мелодию камню, и тот, тронутый волшебным голосом, смиренно принимал узор в свою породу. Так рождались образы грядущих эпох, и стены сохраняли не только солнечный отблеск, но и предзвучье звёзд, ещё не вспыхнувших над Ардой. И когда вечерний пурпур набрасывал на Аман тихий лиловый плащ, юный Город Сияния, видимый с высоты башен, казался отточенной гардой из чистого серебра. В нём сливались дерзновенный взлёт и вековая мудрость; в хоре его фонтанов звучала клятва хранить любовь к ремеслу, память о наставниках и неиссякающее стремление созидать — доколе сама Арда будет держаться на крыльях Великой Песни. Когда наконец-то последние мраморные блоки легли в венцы стен, и серебряные колокольчики мастеровых возвестили окончание великого труда, Тирион — Город Светозарный — восстал на склоне Туны во всём великолепии. В тот же вечер его воротам даровали имена, в залах зазвенели смех и шаги новосёлов. Браголриху, некогда воину, а ныне хранителю мудрости, достались тихие палаты у южного откоса: двухэтажный дом из бледного гилтхеда, увитый белыми глициниями. Во внутреннем дворике журчал малахитовый фонтан; струя разбивалась в чашу, словно хрустальный звон, а резная беседка смотрела сквозь сосны прямо на залив Эльдамара — сияющее зеркало, за которым мерцал синий призрак Тол-Эрессэа. Для отца и оставшейся у него дочери Айрасильмэ это пристанище стало тихой гаванью, щитом от былых бурь. Пока народ перворождённых углублялся в кузницу ремёсел, создавал новые арфы, собирал ярмарки редкостей да расширял роды, Браголрих затворился в верхнем кабинете. Никто, даже Ингвэ Высокий, не имел права переступить порог: дверь из красного дуба держал хитроумный замок, запечатлённый рунами тайного молчания. Там, при свете лампы лаурелина, он вёл одну-единственную книгу — долженствующую стать хроникой покоившихся жизней жены и сына; но писание шло медленно, словно каждую букву вырывали из грудной клетки. Айрасильмэ, некогда весёлая, ныне спаянная утратой и недоступной любовью отца, чувствовала эту дверь, как кость в горле. День за днём он уходил с рассветом к рынку или в палаты совета, а к вечеру возвращался замкнутый, будто нес на плечах небо Таникуэтиля. В ней копились обида и беспокойство: что такое он скрывает? Столь ли страшны воспоминания, что ими нельзя поделиться даже с дочерью? Утром, Браголрих, поправив плащ, сошёл к гавани за свежими плодами. Перед уходом он, как всегда, повернул ключ, щёлкнул замок, и сердце Айрасильмэ оборвалось: теперь или никогда. Она подбежала к двери и дёрнула за тяжёлую ручку. Замок стоял, как утёс. Порыв маленького гнева - заклинание открытия, прошептанное дрожащими губами, лишь заставило руны вспыхнуть стальным холодом. Губы её сжались. Тогда девчонка ловко, по-беличьи, взлетела вдоль колонны, ухватилась за резной карниз и, словно фея-воробей, юркнула в стрельчатое окно. Кабинет встретил её сухим запахом полированных дубовых стоек, пыли пергамента и лёгкой горечью лесных трав: аромат этот странно согрел сердце - будто чьи-то забытые объятия. Солнечный клин из витража распластался на полу, деля комнату на свет и тень. В нишах стояли тома; их корешки, как безмолвные стражи, следили за каждой пылинкой. Посреди тишины - стол из чёрного оронара. На бархатной скатерти покоилась книга в белой шкуре, перевязанная серебряной застёжкой. Айрасильмэ подкралась. Первый замок сломило лёгкое нажатие - щёлк… Второй дрогнул под осторожным ключом… На третьем пальцы её задрожали: сердце било в горле барабаном тревоги, но запретный огонь тянул вперёд. Щёлк. — Что за… — удивилась эльфийка Она начала быстро листать страницы, стараясь как можно быстрее найти что-то, пока её глаза не пропускали абсолютно ничего. Концентрация на ней была столь высокой, как она не заметила, что открылась дверь. Лишь звуки упавших продуктов и покативших картошек из мешков вернули её в чувства из столь сильного транса — Ты что творишь! — яростно закричал Браголрих — Что это отец? — вдруг начала плакать Айрасильмэ, не понимая. Что происходит — Почему страницы этой книги пусты?! Ты же над ней работал столько времени! Тебе так противна твоя дочь, что ты не мог придумать лучшего оправдания?! Эльфийка, пережила горе непосильное многим. Её любимый и героический брат, всегда заботившийся о ней, умер и хоть она этого вначале не понимала, при виде его загнившего тела, лица её отца и матери при виде дали ей осознать потерю. Для неё это была рана поразившее самое сердце, столь хрупкого дитя. И когда уже, казалось, опасность и ненастья миновали, бедной девочке пришлось застать смерть своей матери, существа, породившее её и с кем у неё были связаны дух и разум. Проснувшись, она почувствовала уход сразу, но не могла поверить своим глазам, дрожь, пробравшая её тело и страх окутавший её разум велели ей продолжать трясти и тревожить тело, покинутое духом. Не может быть для ребёнка потери сильнее, чем смерть своей матери. И лишь стоило осознанию дойти до неё, как не смогла она сдержать слёзы мгновенно наворотившие её глаза, плача и ревя будто от неё отрезали самое ценное, она старалась привлечь внимания хоть кого-нибудь, хоть что-нибудь, что дало бы знать, что она не одна. И в этот момент пришёл её отец, столь долгое время проводивший уединение у могилы брата. Обычно дети теряют волю жить, ломают свою психику и багрят свои руки непростительным делом, становясь причиной своей смерти, но она решила быть сильной. Ребенку, чья мать погибла, остаётся ничего иного, кроме как повзрослеть и она это сделала. Надеясь на светлое будущее, она была лишь рядом с отцом и жить собиралась ради него. И казалось, когда раны прошлого залечило время, что столь беспощадно заставляет нас забыть и людях, что были нам близки, как уже отец прекратил проявлять свою заботу, а после и вовсе указывать признаки желания жизни. Все осознавали, что может быть после этого и вдруг, книга над которой он работал уже долгое время оказалась пуста… — Это было не оправданием… — Тогда чем же?! Неужели ты тоже покинешь меня?! — начали катить слёзы по её щекам, ноги больше не держали тело и рухнула книга вместе с ней наземь — Почему она пуста? Почему твои глаза перестали гореть? Почему ты отстранился от меня?! Браголрих тяжело вздохнул и подсев рядом с ней начал — Твоя мать, твой брат были дороже мне всех светил, вся благодать не стоит мне их — Почему ты начал… — И эта книга — он поднял книгу и открыл первую страницу, где была лишь пятно чернила — должна была стать их историей, что будет светить мне ярче звёзд — Тогда почему она пуста? — спросила Айрасильмэ, не в силах сдержать свой интерес — Ибо свет истории угас во мне…— глаза потускнели и взгляд опустился на пятно — Я помню все истории, помню всё что было. Но их образы, лица, кожа, руки и волосы остались скрытыми от моих глаз, и это приносит мне неумолимую печаль. У меня отобрали самое важное, самое светлое, что есть и могло быть моим, но я не помню их. Я помню ощущение света и тепла сильнее чар Двух Древ, однако вижу лишь образы и не помню этого…, и я опять потерял то, ради чего был готов жить Глаза Айрасильмэ еле прекратившие свои слёзы в начале рассказа, вновь стали течь, ибо она как никто другой понимала своего отца и чувства, что он испытывал. — Я потерял память о них — закончил он, и голова его повисла вниз, а тело наклонилось следом — Так не потеряй себя — ответила ему Айрасильмэ, с дрожащим детским голосом, сдерживающим сопли и слёзы — ибо если ты… если ты уйдёшь не станет и меня. — Что ты… — РАДИ КОГО МНЕ ЖИТЬ ЕСЛИ НЕ РАДИ ТЕБЯ?! Как мне быть зная, какой трагедией погибла моя семья?! Моя душа пережила много страданий, но потерю твою я не переживу Браголрих, с мешками под глазами, исхудавшим лицом и от стресса немного постаревшим лицом взглянул на свою дочь. Её глаза и щеки опухли от влажности, губы растрескались, волосы были в ужасном состоянии неухоженности, но её глаза. Они смотрели на него с такой заботой, с такой лаской и уважением, трепетом и любовь, что это потрясло саму душу его. Он знал этот взгляд, такой же, но более радостный на него смотрел его сын, Эгнор. Слёзы покатились и по щекам Браголриха, он невольно улыбнулся и подвёл руку к щеке Айрасильмэ, как бы лаская и обнимая её — Этот взгляд…он такой же, как и у твоего брата — он раскрыл свои руки перед дочерью, будто собираясь обняться — подойди же, прости своего Отца за его беспечность и слабость Айрасильмэ сразу кинулась на него и оба зарыдали то ли от горя, то ли от того, что наконец смогли выразить свои чувства потери и утраты друг к другу, а также любви и заботе по отношению меж собой