Школьник

Перемена. Шумная, как и всегда в этой школе, но для меня весь этот гам — лишь далекий фон. Звуки приглушены, будто я нахожусь под водой. Где-то рядом кричат, смеются, стучат дверьми, но в моих ушах — только собственное дыхание, чуть учащенное, неровное. Я стою у окна, кусая карандаш до щепок, что дерево трещит на зубах, и смотрю в пустой коридор. Солнечный свет льётся через грязные стёкла, рисуя на полу длинные полосы, и мне чудится, что вот сейчас — за этим поворотом — появится она. Может быть, сейчас она пьёт кофе в учительской, откинув голову назад, чтобы эти чёртовы непослушные пряди наконец перестали лезть в глаза… — Ты вообще вменяемый? — Хенк хватает меня за плечо и встряхивает так, что позвонки хрустят. Его пальцы впиваются в кожу, горячие и влажные от нервного пота. — Это же учительница! — Ну и что? — я медленно поворачиваюсь к нему, чувствуя, как уголок рта сам собой поднимается в той самой ухмылке, которая всегда сводит его с ума. — Разве в правилах школы написано, что нельзя… интересоваться педагогическим составом? Мои слова звучат нарочито легко, но внутри всё сжалось в тугой узел. — Как бы твой интерес не вышел всем нам боком, — усмехается Мел, но в его глазах — не смех, а напряженная тревога, будто он уже видит, как я лезу в петлю. Я собираюсь парировать, но в этот момент коридор взрывается шёпотом. Она идёт. Не спеша, слегка отстранённо, будто окружена невидимым барьером, который отталкивает суету. В одной руке — термос, в другой — та самая потрёпанная книга, корешок которой она нервно поглаживает большим пальцем. На этот раз волосы распущены, и солнечный свет играет в них, как в утреннем тумане — переливается, мерцает, ослепляет — и я вдруг понимаю, что стиснул зубы так сильно, что аж челюсть свело. Хенк хватает меня за локоть, его ногти впиваются в кожу даже через ткань: — Кис, я тебя умоляю, просто заткнись и стой смирно… Но я уже делаю шаг вперёд. — Елена Николаевна! — мой голос звучит нарочито громко, эхом разлетаясь по коридору. Несколько учеников оборачиваются, глаза округляются от любопытства. Она останавливается. Поворачивается. И снова этот взгляд — будто лёд и пламя одновременно, пронизывающий, прожигающий насквозь. — Иван, — кивает она, и в голосе ни тени раздражения, только лёгкая усталость, будто она уже знает, что я задумал. — You have something to add to our… lesson? — Всё зависит от вас, — я ухмыляюсь, чувствуя, как Хенк за спиной буквально излучает панику, его дыхание стало частым, прерывистым. Но это только подстёгивает. — Например, можно добавить… кофе? — указываю на её термос. — Я знаю, в учительской он — дерьмо. А у Кудиновых за углом — как в Италии. В коридоре кто-то ахнул. Мел закатывает глаза так, будто видит мою будущую эпитафию: «Погиб из-за тупой бравады». А она… Она смеётся. Негромко, едва слышно, но её губы дрогнули, а в глазах мелькнула искра — не то раздражения, не то тайного интереса. — Часто в Италии бываете? — наконец говорит она, приподнимая бровь, и, не дожидаясь моего ответа, продолжает. — I prefer my… «дерьмо», as you put it. И проходит мимо, оставляя за собой шлейф того самого горьковатого запаха — дубовый мох, что-то древесное, что-то неуловимо опасное. — Всё, — Хенк хватает меня за рукав, его пальцы сжимают ткань так, что швы трещат. — Ты официально мёртв. Директриса тебя сожрёт за харассмент. — Какое харассмент? — я развожу руками, но губы сами растягиваются в улыбке. — Я просто предложил кофе! — Ага, прямо из Италии, — хихикает Рита, подмигивая. Её глаза блестят неподдельным восторгом. — Сам лично привёз? — подходит Анжела, кусая губу, чтобы не рассмеяться. — Ой, да ну вас, — отмахиваясь от них, но в груди — жар, будто я проглотил уголь. — Кис, если ты сейчас пойдёшь за ней — я тебя прибью своими руками, — Хенк хватает меня за рукав, когда я делаю шаг в сторону. Его голос дрожит от бессилия — он действительно напуган. Но я только усмехаюсь, поправляя рюкзак на плече. — Расслабься, я просто... погуляю. Рита фыркает, закатывая глаза: — "Погуляю". Ага. Прямо до кабинета 205, да? Я делаю вид, что не слышу, но в груди уже разливается это знакомое, сладкое безумие — то самое, что всегда толкало меня на самые идиотские поступки.

***

Я случайно оказался у нужной двери как раз перед звонком на урок. Не то чтобы специально вычислил её расписание — просто так совпало. Шум школы уже стих, оставив после себя лишь приглушённое эхо — где-то вдали хлопнула дверь, скрипнули половицы под шагами уборщицы, из учительской донёсся сдавленный смех, тут же оборвавшийся. Я стою у окна, притворяюсь, что разглядываю что-то на улице, но боковым зрением ловлю её. Она шла по коридору — пиджак слегка помялся после уроков, волосы выбились из заколки (лучше бы оставила их распущенными), пара непокорных прядей касается щеки, но ей это даже к лицу. Добавляло ей какой-то тёплой, человечной нотки. Она приближалась, перекладывая стопку тетрадей в левую руку, а правой пытаясь нащупать ключ в сумке. Не замечала меня. Выглядела уставшей, но не раздражённой — скорее, слегка рассеянной, будто мысли её уже далеко отсюда. — Вам помочь? Я появился перед ней внезапно — так, чтобы она вздрогнула, и ключи выскользнули из её пальцев, звякнув о пол. Она приглушённо ахнула, наклонилась, но я был быстрее. Поднял, намеренно задержав в пальцах на секунду дольше необходимого — металл холодный, но сохранивший остаточное тепло её кожи. Глаза встретились. В её взгляде — не испуг, не раздражение, а мгновенная, холодная оценка. — Спасибо, — голос с лёгкой хрипотцой, будто она только что пила кофе. Дверь открылась. Она зашла, я — шагнул следом, будто так и было задумано. — У вас сейчас английский? — Внезапно появилось желание подтянуть знания — ответил я, чувствуя, как губы сами растягиваются в ухмылке. Она вздохнула, но глаза смеялись — тёмные, почти чёрные в полумраке кабинета. — Уверена, ваш преподаватель, чей урок стоит в расписании, будет против. — А вы? Пауза. Тишина в кабинете стала густой, как мёд. — Я ещё не решила, — наконец сказала она. — Так что, вам лучше идти в свой класс. — У меня окно. — Как удобно, — она усмехнулась, опираясь о край стола. Руки скрещены на груди, пальцы слегка постукивают по локтю. — И что ровно в это окно привело вас сюда? Только ли желание выучить язык? — Просто хотел посмотреть, как новый преподаватель осваивается. — И как, впечатлены? — Пока не решил. Она замерла на секунду, потом взяла журнал и начала небрежно листать страницы, будто ища что-то: — Кис… Кислов, да? — Вы уже запомнили мою фамилию? Я тронут. — Запомнила, — закрыла журнал с лёгким щелчком. — Потому что вчера, проверяя сочинения, заданные прошлым преподавателем, я наткнулась на единственный пустой лист, подписанный вашей фамилией. — А, ну так это… творческий кризис. — Или кризис мотивации, — парировала она. — Так что вот ваше наказание: завтра приносите работу. И если в ней будет хоть одно слово про «не успел» или «забыл» — будете переписывать до тех пор, пока не появится уважение к языку. Я прикусил губу, чтобы не засмеяться. — А если я напишу что-то… слишком хорошее? Она смотрела на меня — пристально, будто пыталась разгадать, где тут ложь, а где просто дерзость. — Для начала, — сказала наконец, — напишите это сочинение и принесите его на урок. — А нельзя принести его вне уроков? — Вне уроков, — она поправила заколку в волосах, и прядь снова выскользнула, — вы вряд ли меня застанете. За её спиной распахнулось окно, в класс ворвался ветер — и стопка листов с её стола взметнулась в воздух. — Чёрт! Я поймал один лист прямо перед её лицом. Наши пальцы снова соприкоснулись, на этот раз — дольше. — Вот и застал, — прошептал я. Она задержала дыхание. И в её глазах вспыхнуло что-то — вызов, интерес, что-то ещё. Зазвенел звонок. — Уходите, — приказала она, но в голосе уже не было прежней твёрдости. — А если я останусь? — Тогда поставлю вам «н» за прогул уже на своём уроке. — Стоит того. Она рассмеялась — неожиданно, искренне, как будто не могла сдержаться. — Идите уже, если не хотите, чтобы я заподозрила вас в нездоровом интересе к кабинету английского. Я задержался у двери, обернулся: — А если здоровый? Она не ответила, но я видел, как её плечи вздрогнули — то ли от смеха, то ли от вздоха. — До завтра, — бросил я на прощание. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, но её смех — лёгкий, чуть охрипший — ещё звенел у меня в ушах. Я шёл по коридору, но не в класс, а к окну недалеко от её кабинета. Прислонился к подоконнику, достал телефон, делая вид, что чем-то занят. Но всё моё внимание было приковано к той двери, за которой она сейчас. Через минуту из соседнего кабинета вывалилась шумная толпа десятиклассников — у них физра, они галдели, толкались, смеялись. Один даже случайно задел меня плечом, бросил: «Опа, извини» — и нёсся дальше. Но я даже не услышал. Потому что её дверь снова открылась. Она вышла — уже с другой стопкой тетрадей, на ходу что-то помечая в блокноте. Солнечный луч упал на её шею, и я заметил, как там дрожит тонкая цепочка, почти невесомая. Она шла быстро, но вдруг — будто почувствовав мой взгляд — замедлила шаг. Повернула голову. Наши глаза встретились. Я не отвёл взгляд. Не спрятал улыбку. Она замерла на секунду, потом подняла бровь: — Вы всё ещё здесь? — но уголки её губ подрагивали. Я сделал вид, что снова уткнулся в телефон, но краем глаза видел, как она покачала головой и ушла. Её каблуки тихо стучали по полу, а следом — лёгкий шорох юбки, будто шёпот. Я ждал, пока её фигура не скроется за поворотом, и только тогда выдохнул. В груди — странное тепло, будто я только что выпил чего-то крепкого.

***

На следующий день я снова оказался у её кабинета, когда школа уже начинала затихать после уроков. Тени становились длиннее, растягиваясь по полу коридора, как чьи-то осторожные пальцы. Где-то вдалеке скрипели мокрые тряпки уборщиц, их голоса сливались в монотонный гул. Из кабинета физики доносился сдержанный смех девятиклассников, задержавшихся на дополнительные занятия. Я крался по коридору, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху, будто вор, пробирающийся в запретную зону. Дверь нужного кабинета была приоткрыта. Из щели между дверью и косяком лился мягкий желтый свет. Изнутри доносился лёгкий стук клавиш ноутбука — чёткий, ритмичный, как сердцебиение. Я замер у косяка, краем глаза заглядывая внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она сидела за учительским столом, сняв пиджак и закатав рукава блузки. Обнажившиеся предплечья были бледными, с едва заметными голубыми прожилками вен. И на левом запястье — татуировка, которую я не видел раньше: тонкими, почти изящными буквами — «Per aspera». «Через тернии». Интересно. — You can come in, Иван, — раздался её голос, ровный, без намёка на удивление, но с лёгкой хрипотцой, будто она давно не пила воды. — Или вы предпочитаете прятаться в дверных проёмах? Я вошёл, стараясь сохранить хотя бы подобие небрежности, но сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже ей, а ладони стали влажными. — А как вы догадались? — я кивнул на дверь. Она не подняла глаз от ноутбука, только пальцы её на секунду замерли над клавиатурой. — Вы ходите, как слон. — Я думал, что был тихим. — Для слона — да. Я фыркнул, уселся на стул перед её столом, чувствуя, как дерево холодное даже сквозь ткань джинсов. — Вы принесли работу? — Нет. — Тогда что привело вас сюда? — наконец она подняла взгляд. В свете настольной лампы её глаза казались ещё прозрачнее — как лёд под зимним солнцем, сквозь который видно тёмную воду. — Besides the obvious. — Obvious? — Очередная попытка проверить границы дозволенного, — она отодвинула ноутбук, и экран погас, отразив на секунду её лицо. — Classic teenager move. Я наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. — А если я скажу, что не справляюсь сам и мне нужна помощь с английским? — Тогда я спрошу, почему именно сейчас, — она взяла кружку с кофе, сделала глоток. Я видел, как горло её слегка содрогнулось от горечи. — Внезапное озарение. — Озарение обычно выглядит менее... calculated. Тишина. Где-то за окном кричала ворона, звук её голоса был резким, как скрип ножа по стеклу. Кофе в её кружке остывало, но она не торопилась. — Вы всегда так... — я искал слово, чувствуя, как оно ускользает. — Как «так»? — Будто играете в шахматы, а все вокруг — в шашки. Впервые за весь разговор её губы дрогнули в почти-улыбке. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут дверь кабинета с грохотом распахнулась. — Кисуля, ты жив?! — Рита ворвалась внутрь, волоча за собой Анжелу под руку. За ними, красный от ярости, топтался Хенк. А замыкала всю процессию ухмыляющийся Мел. Елена Николаевна медленно подняла бровь. — У вас в школе принято врываться без стука? Хенк, задыхаясь, пытался объясниться: — Мы думали... то есть я... — Они думали, вы уже приковали меня наручниками к батарее за невыполнение задания, — невозмутимо пояснил я, наслаждаясь тем, как Хенк готов был провалиться сквозь землю. Рита, не смущаясь, объяснила: — Ставка была — не выдержит и пяти минут! А он тут уже пятнадцать! В кабинете повисла неловкая тишина. Елена Николаевна откинулась на спинку стула: — Let me guess. Betting pool? — Тысяча на то, что он сбежит, — включилась Анжела. — Две — что его вынесут в бессознанке. Пять — что он вас доведёт до нервного срыва. — А ставки на то, что это я его доведу до срыва — не принимались? — учительница невозмутимо поправила рукав. Одноклассники замерли с открытыми ртами. — Бля... — выдавил из себя Хенк. — Борис, попрошу не выражаться в моём кабинете. — Простите, Елена Николаевна, — покрасневший ещё сильнее друг схватил меня за ворот и потащил к выходу. — Мы больше не будем, и он не... — До завтра, — бросил я через плечо, цепляясь за дверной косяк. Она взяла в руки красную ручку и с лёгким щелчком сняла колпачок: — Don’t be late, Иван. И не забудьте написать сочинение. Дверь захлопнулась. — Я в шоке — Рита подпрыгнула на месте. — Она мне уже нравится. — Что вы тут вообще устроили? Какие ещё ставки? — я прищурился, наблюдая за друзьями. — Надо же было хоть какую-то пользу получить от твоего помешательства на англичанке. — Рита пожала плечами и протянула руку Хенку в ожидании своего выигрыша. Он молча достал кошелёк и отсчитал пятьсот рублей под смех Анжелы и Мела.