Тьма под кожей

      Одиннадцать лет назад. Март 1998 года. Три месяца до финальной битвы.       Война тянулась уже третий год. Надежда на скорое завершение покинула людей, растворилась в пепле и страхе. Воландеморт шаг за шагом погружал мир во тьму своих правил и извращённой логики. Смерть стала его верной спутницей: она шла по пятам Пожирателей, собирая кровавый урожай своих палачей.       Где-то ещё продолжали работать школы, изредка открывались лавки и рынки, но всё это казалось фантомом прежней жизни. Мир жил на обломках, сквозь трещины которых проступала тьма. Будущее, которое ещё недавно виделось светлым и беззаботным, исчезло. Всё свелось к одному — прожить сегодняшний день, удержаться в этом мгновении, потому что завтра могло не наступить.       Даже те, кто выбрал служение Тёмному Лорду, не чувствовали себя в безопасности. Его воля была непредсказуемая: в любой миг они могли потерять всё, включая собственную жизнь. Страх стал новой валютой, и каждый расплачивался им ежедневно.       В первые месяцы люди отказывались верить, что привычный мир рухнул окончательно. Казалось: стоит лишь немного подождать, потерпеть — и тьма отступит, Лорд падёт, а жизнь вернётся в привычное русло. Но дни сменяли недели, недели — месяцы, и надежда таяла, как угли, оставленные без огня.       Разве мог один человек объявить войну целому миру и изменить его до основания? Оказалось — мог.       Виктор Крам всегда верил, что его ждёт блестящее будущее. Один из лучших выпускников Дурмстранга, выдающийся ловец, любимец публики — его уважали, боготворили, ему прочили долгую карьеру и громкую славу. Казалось, сама судьба выстилает перед ним дорогу.       Но с приходом Пожирателей всё изменилось. Их сторонники годами готовили почву для возвращения Лорда, шаг за шагом разрушая старый порядок. Когда тьма подняла голову, фанатичная преданность оказалась сильнее любых законов и клятв. Тот, кто вчера казался союзником, сегодня оборачивался врагом.       С тех пор минуло три года. Первая Чёрная Метка стала началом новой эры — эры страха и безысходности. Мир, который они знали, исчез. Одни бросились в бегство, другие покорно приняли чужие правила. А те немногие, кто осмелился противостоять, быстро поняли: их слишком мало, чтобы остановить надвигающийся мрак.       Виктор привык думать о себе как о человеке с «правильными» взглядами. Он любил считать себя рассудительным, способным отличить добро от зла. Но когда мир раскололся надвое, он так и не решился встать ни на одну из сторон. Как и многие, он надеялся, что буря обойдёт его стороной, что Британия справится сама и однажды всё вернётся к привычной жизни и прежней политике. Он верил в Поттера, в Орден, в Министерство — верил, что где-то там найдётся кто-то сильнее, кто сумеет всё исправить.       Но всему есть предел. Когда отголоски войны докатились до Болгарии, когда политика Волан-де-Морта начала просачиваться в другие страны, словно корни ядовитой лозы, разламывая устои магического мира, складывавшиеся веками, Виктор и его родители поняли: время пришло.       В их доме всё чаще звучали разговоры о том, что однажды придётся сделать выбор. И они сделали его. Сначала родители Виктора — влиятельные политики — тайно передавали Ордену сведения. Потом они начали помогать с организацией убежищ, переправляя семьи за пределы Британии.       С каждым месяцем они всё глубже втягивались в войну, и работа становилась всё опаснее. Сначала речь шла лишь о безопасных зонах в их собственной стране, но вскоре вокруг них выросла целая сеть, раскинувшаяся по всему миру.       И чем шире она разрасталась, тем выше становилась цена их голов для Тёмного Лорда. С каждым днём Пожиратели преследовали их всё ожесточённее. Они уже не скрывались — напротив, выходили на охоту открыто, словно голодные ищейки, вынюхивая каждый уголок магического мира.       И в какой-то момент родители Виктора оступились. Их схватили прямо на задании, во время очередной переправки и распределении людей. И доставили к Тёмному Лорду.       В тот момент, когда Виктор узнал о пленении своей семьи, он находился в Британии — на одном из заданий. Ему казалось очевидным: Орден поможет. Соберёт отряд, организует спасение. Но он получил лишь жестокий и циничный отказ.       Он прокручивал этот разговор снова и снова, шагая по тёмному переулку, вооружённый только палочкой и отчаянной решимостью вырвать родителей из лап Пожирателей. Но где-то глубоко внутри он понимал: всё это бесполезно. Они были обречены в тот самый момент, когда сделали свой выбор. Стали на сторону Ордена.       — Кингсли, вы должны помочь мне спасти их!       — Мы не можем этого сделать, мой мальчик. Как бы нам ни хотелось, — голос Кингсли звучал тяжело, будто каждое слово давалось с трудом.       — Что вы несёте? Они были одними из главных агентов Ордена! Они обеспечивали защитой большинство семей, бежавших из Лондона. Все ваши тайные убежища, склады и госпитали — их работа!       — Да, это так. И я обязан твоей семье жизнями многих моих людей. Но это ничего не меняет.       — Меняет! — Виктор почти сорвался, ярость и страх вырывались наружу. — Ещё как меняет! Разве вы не должны искать способ немедленно организовать спасение моих родителей? Это в ваших интересах, Кингсли! Каждая минута промедления, каждый час приближает Тёмного Лорда к разгадке всех мест, которые мы создавали!       Кингсли лишь покачал головой.       — Они не сказали тебе, да?       — Не сказали… чего? — Виктор замер, теряя весь свой запал.       — Твои родители знали слишком много. Мы не могли допустить, чтобы эти знания достались Тёмному Лорду.       — Что?! О чём вы, чёрт возьми?! — его голос сорвался на крик.       В этот момент к ним подошёл Снейп. Всё время он находился в той же комнате, стоял в стороне и молчал, глядя на затихающие улицы за окном. Они были в перевалочной хижине — одной из тех, что Орден использовал для внеплановых, срочных совещаний.       Снейп заговорил резко, с той холодностью, которая была ему свойственна:       — Твои родители прекрасно понимали, на какой риск шли. И сделали всё, чтобы обезопасить нас.       Виктор стоял в растерянности, не в силах поверить в происходящее. А Снейп продолжил:       — Они дали обет. Они не смогут ничего рассказать. Как только их станут пытать — они погибнут.       — Вы не можете знать наверняка, — упрямо возразил Виктор.       — Я уверен, — холодно оборвал его Снейп. — Я был там. Я был третьей стороной при заключении непреложного обета.       Виктор лишь поджал губы и выпрямился. Сейчас он кристально ясно осознал: что бы он ни сказал, он не изменит их решения. Он посмотрел сперва на Снейпа, потом на Кингсли, вглядываясь в их лица, пытаясь найти хоть искру сожаления. Но не увидел ничего. Тогда он развернулся и зашагал к выходу из хижины.       — Мистер Крам, постойте! — окликнул его Снейп.       Виктор резко обернулся — и успел увернуться за мгновение до того, как в него ударило оглушающее заклятие. В ту же секунду он понял: ему не дадут уйти. Для них он такой же потенциальный носитель секретов, как и его родители. С той лишь разницей, что его не связывал никакой обет.       Ещё несколько вспышек рассекли воздух, врезаясь в стены. Домик, где они находились, был слишком мал для троих магов, разбрасывающихся заклинаниями. Воздух звенел от напряжения и магии, и Виктор понял: выбора у него больше нет.       Он выхватил палочку и выкрикнул:       — Lumos Solem!       Ослепительный свет на миг разрезал темноту, выбив противников из равновесия. Этого мгновения хватило — Виктор трансгрессировал.       Он шагал по мокрой брусчатке, переулок за переулком приближаясь к штабу Пожирателей, о котором Ордену стало известно не так давно. Дождь лил без конца, одежда прилипала к телу, но всё это было не важно.       Перед воротами его остановила фигура в чёрном плаще и серебряной маске.       — Я хочу видеть Тёмного Лорда.       В ответ прозвучал приглушённый смех.       — Кто ты такой, чтобы требовать встречи с ним?       — У меня есть для него информация. — Он протянул свою палочку Пожирателю, как гарантию того, что он не станет совершать глупости.       Был ли он готов тогда пожертвовать сотнями жизней ради спасения родителей? Сам Виктор не знал ответа. Всё, чего он хотел, — успеть. Успеть раньше, чем один из них умрёт, разорванный непреложным обетом под пытками. Он собирался их спасти. А как — не имело значения.       Его несколько раз переносили трансгрессией, пока не привели в незнакомый особняк.       Запах разложения пропитал его стены, въелся в старый паркет, скользкой пленкой лёг на тяжёлые портьеры и мебель. В этом доме не было жизни. Только гниль и смерть.       Виктора ввели в огромный зал, некогда великолепный в своей роскоши. Теперь он напоминал остов убитого животного.       В центре зала сидел Воландеморт. Он держал в руках фарфоровую чашку, как нечто чуждое, и неторопливо подносил её к губам. Каждый его жест был нарочито изысканным, словно он играл роль хозяина этого дома. Но в этой изысканности было что-то мерзкое: пародия на человеческую жизнь. Рядом с ним сидела мать Виктора. Лицо в синяках, опухшее от слёз, губы дрожали. Всё её тело мелко тряслось. Она не моргала, не отрывала взгляда от одной точки на полу — словно пыталась убедить себя, что этого там нет.       Только сделав шаг вперёд, Виктор понял, что приковало её внимание.       У ног Тёмного Лорда, рядом с аккуратно сервированным столиком из тёмного дуба, скрючившись, лежал его отец. Посеревшее лицо, рот полуоткрыт, на губах застыл последний вздох. Глаза, остекленевшие, смотрели прямо в пустоту — и, казалось, сквозь сына.       Запах чая и лёгкий звон фарфора показались Виктору издевательством. На фоне смерти это будничное, почти домашнее спокойствие выглядело особенно мерзко.       Мир в этот миг остановился. В ушах зазвенело, воздух стал вязким, каждое биение сердца отзывалось болью. Он опоздал. Окончательно. Бесповоротно.       — О, теперь семья в сборе. Прекрасно, — почти весело воскликнул Воландеморт. — Чаю? Мы с твоей матерью как раз обсуждали, как так могло случиться, что «светлый и справедливый» Орден вынудил их пойти на столь мерзкое и подлое решение. Что скажешь ты, Виктор?       При виде сына мать побледнела. Она прижала ладонь к губам, сдерживая крик, и только дрожь, пробегающая по её телу, выдавала тот ужас, который она испытывала рядом с этим чудовищем.       — Молчишь? — протянул Воландеморт, словно и не ждал ответа. — Ваша семья, признаюсь, изрядно подпортила мои планы. Ты, наверное, уже в курсе, что мой цепной пёс сбежал, прихватив с собой своих приспешников? И теперь, с небывалым рвением, делится с Поттером моими тайнами и замыслами. Поэтому, — его голос стал мягче, почти ласковым, — мне так важно получить преимущество в виде знаний вашей семьи.       Он произнёс имя Поттера так, будто рот отказывался его принимать и пытался исторгнуть прочь.       — Это сильно меня огорчает, — холодно продолжил он. — Но твоя семья может быть полезна. Стоит лишь назвать мне местонахождения убежищ.       — Мы с мужем уже сказали вам: мы не знаем. У нас не было доступа к этой информации, мы занимались только перемещением отдельных семей, точечной работой, — едва слышно произнесла мать.       — Тсс… — Волдеморт прикрыл её рот ладонью. Его длинные серые пальцы с чёрными ногтями впились в бледную кожу.       Виктор рванулся вперёд — и вдруг почувствовал, что ноги намертво сковало. Он опустил взгляд и увидел, как вокруг него кольцами обвивается огромная змея, её чешуя переливалась зелёным и чёрным, с каждым движением сжимая его всё сильнее.       Тёмный Лорд поднялся и подошёл ближе. Его рука скользнула по волосам Виктора, будто успокаивая.       — Твоя мать не хочет говорить правду. Но ведь именно ты пришёл сюда, не так ли? Ты хочешь помочь ей? И поможешь. Я отпущу вас обоих, как только получу то, что мне нужно.       Виктор перевёл взгляд на мать. Воландеморт отступил, позволяя им встретиться глазами.       — Нет, Виктор, — твёрдо прошептала она.       — Она не может сказать правду. Они с отцом были связаны непреложным обетом.       — Это ясно как день, — буднично заметил Воландеморт, словно речь шла не о смерти, а о погоде. — Но ведь ты свободен.       — Нет, Виктор! Нет! — её голос дрогнул, тело начало трясти ещё сильнее.       Но Волдеморту было наплевать. Его взгляд, полный ожидания, не отпускал Виктора.       — Значит, я не ошибся. Твои родители не могли обречь тебя на ту же участь. Ты оказался слабым звеном. Что ж… не будем рисковать ещё раз. Пойдём другим путём.       — Флетч! — позвал он.       От стены отделилась тень. Высокий худощавый парень в чёрном камзоле Пожирателя шагнул вперёд. Холодные серые глаза, лицо без единого намёка на эмоции.       — Он лучший легимент из тех, что я видел. Его обучает сама Беллатрикс. Ты знаком с ней? Нет? Ну что ж… — губы Волдеморта изогнулись. — Не обещаю, что переживёшь встречу, если я её устрою. Она бывает слегка непредсказуемая.       Он рассмеялся, довольный собственной шуткой.       — Постойте! — мать Виктора вскочила с дивана. — Он не знает всего! У него нет всей нужной вам информации.       Его мать знала, какой разрушительной бывает сила легименции, в жестоких руках. И желала защитить разум сына.       Все взгляды в комнате обратились к ней.       — Но у меня есть, — твёрдо закончила она. — И я покажу вам. Взамен вы отпустите моего сына.       — Так просто? — прищурился Волдеморт.       — Да.       — Ну что ж… посмотрим, что ты можешь нам предложить. А потом поговорим, — он снова сел на диван и откинулся на спинку.       — Нет, сначала отпустите его, — твёрдо возразила мать Виктора.       — Ты не в том положении, чтобы торговаться, мерзавка! — взорвался Тёмный Лорд.       Её тело мгновенно сковал паралич. Пожиратель, стоявший неподалёку, шагнул вперёд и положил ладони ей на виски. Вокруг её головы на мгновение вспыхнул тонкий ободок серебристого света, который затем погрузился внутрь кожи. Их взгляды встретились — и в тот же миг воздух между ними дрогнул, потемнел, и раздался тонкий треск, будто ломалось стекло.       Легилимент вздрогнул, схватившись за голову. Образы его прошлого вспыхивали и гасли: обрывки детства, чье-то лицо, запахи, крики — всё вырывалось наружу облаком и тут же сгорало, исчезая в пустоте.       Но и мать Виктора пошатнулась. Её память рушилась, проваливалась внутрь, оставляя за собой зияющую пустоту. Взгляд помутнел — как у человека, внезапно забывшего имя собственного ребёнка.       На мгновение они оказались связаны этим заклятием: два разума, сгорающие изнутри, каждый расплачивающийся своей болью.       Один за вторжение, второй за информацию, которой обладал.       — Oblivios Reversio… — наконец нарушил наступившую тишину Воландеморт. Его голос прозвучал почти лениво. — Ну что ж. Я ожидал чего-то подобного.       Виктор хотел рвануться вперёд, но кольца змеи тут же сжались, вдавливаясь в грудь и живот. Воздух вырвался из лёгких со свистом, в ушах загудело. Он чувствовал, как мощные чешуйчатые мускулы обматывают его плотнее.       — Мама! — его крик сорвался в сип.       Она не ответила. Тело матери всё ещё содрогалось, а глаза оставались стеклянными, будто часть её уже ускользнула туда, откуда не было возврата.       Змея подняла голову и зашипела прямо у лица Виктора, её язык мелькал в нескольких дюймах от его кожи.       — Тише, — прошипел Тёмный Лорд, приблизившись.       — Ма… ма… — с трудом выговорил Виктор, прежде чем змея, по команде Тёмного Лорда, отпустила его. Он рухнул на пол.       Грудная клетка ходила ходуном, ребра болезненно расширялись, когда он пытался делать глубокие вдохи, разгоняя кислород по крови. Несколько долгих секунд он просто лежал.       Наконец, немного придя в себя, Виктор поднялся и, пошатываясь, подошёл к дивану. Его мать полулежала, голова безвольно откинута назад. Лицо было бледным, губы едва шевелились, словно она ещё что-то пыталась сказать, но слов уже не было.       Он осторожно завёл руку за её голову и приподнял, наклоняя вперёд, чтобы заглянуть в лицо. Но сколько бы он ни всматривался, в её глазах не было узнавания. Она смотрела прямо на него — и в то же время мимо. Она была здесь, рядом, и в то же время уже где-то далеко. Вторжение легилимента словно сломало что-то внутри неё.       — Не пытайся вглядываться в её лицо так отчаянно, — раздался за спиной холодный голос Волдеморта. — Я уже видел подобное. Твои родители не были глупцами. Они обезопасили Орден не только непреложным обетом, но и прокляли себя. Как только чужой проник в её разум, память смешалась с памятью легилимента и начала стираться, увлекая за собой сознание своё и чужое. Опытные маги умеют контролировать этот процесс… но твоя мать не была опытным легилиментом, верно?       Виктор судорожно вдохнул, пытаясь удержать её голову в ладонях, будто это могло вернуть её к жизни, вернуть взгляд, в котором ещё вчера был свет. Но теперь там была пустота.       — Вы… знали, — его голос сорвался, превратился в сип. — Знали, что это может случиться.       Волдеморт усмехнулся уголком рта.       — Конечно знал. Но я не был тем, кто обрёк её на это.       Слова сковали сильнее, чем змея минутами ранее. Виктор сжал зубы, ярость скреблась изнутри, требуя выхода. Ему хотелось кричать, метаться, разрывать стены и людей вокруг — всех, кто оказался причастен. Орден, Волдеморта, самого себя.       Но он сидел, бессильный, держал в руках дрожащую мать и ничего не мог изменить.       Волдеморт наблюдал за ним с мрачным любопытством, словно за зверьком, загнанным в угол.       — Ты всё ещё хочешь спасти свою мать? — голос его был мягок, почти ласков, и оттого ещё страшнее. — Вернее… то, что от неё осталось?       Виктор поднял глаза, налитые яростью и отчаянием.       — Почему вы просто не возьмёте всё из моей головы?       Улыбка Волдеморта стала шире.       — Чтобы ты превратился в бесполезный мешок с костями, как твоя мать? — он слегка склонил голову, будто наслаждаясь своим спектаклем. — Нет, Виктор. Теперь я буду осторожнее.       — Так что… говори. Расскажи мне всё, что знаешь. И, возможно, я позволю ей остаться рядом с тобой ещё ненадолго. Или даже отпущу вас.       Виктор никогда не считал себя дураком. Он ясно понимал: ни ему, ни его матери отсюда не выбраться. Воландеморт убьёт их в любом случае — даже если он расскажет всё до последней крупицы. Но как же невыносимо не хотелось умирать.       Стоя на коленях возле матери, он жадно ловил каждую секунду, будто сам воздух мог подарить отсрочку. Он хотел лишь ещё один день. Один рассвет. Один закат. Ещё раз проснуться от запаха горячих оладий, услышать скрип половиц, когда мать выходит из кухни. Ещё раз сжать метлу, взмыть в небо рядом с отцом, навстречу ветру и дождю, превозмогая гравитацию, пока сердце колотится в груди.       Тёмный Лорд молчал, будто специально растягивая его муки. Он ждал — спокойно, уверенно, как хищник, уже зная, к каким мыслям тот придёт.       Отец мёртв. Мать сломлена. Но Виктор хватался за каждую крупицу надежды. Ему хотелось верить, что её можно вылечить, что он найдёт лекарей. Что пока она не в себе, он сумеет быть для неё опорой. Он внушал себе, что у него ещё есть выбор.       Внутри росла мысль: не обязательно выдавать всё. Достаточно пары точек, давно забытых убежищ. Отдалённые дома, где, возможно, давно никто не живёт. Несколько жизней в обмен на их свободу. Невысокая цена, если речь идёт о матери.       — Хорошо, — произнёс он, сглотнув вязкую слюну. — Я дам вам то, чего вы желаете. Но моя мать… она права. Я не знаю всего. Родители знали все координаты, а мне доверяли лишь часть.       — Продолжай, — Воландеморт даже не удостоил его взглядом. Он гладил Нагайну, свернувшуюся у его ног. Змея блаженно жмурилась, выгибая шею под его пальцами.       — Если принесёте карту… я отмечу то, что помню.       — Флетч, — короткий приказ.       Легилимент, ещё бледный после столкновения с проклятием, шагнул вперёд. Его руки дрожали, но он развернул карту на столе. Он старался не показать слабость перед Лордом, и от этого напряжение исходило от него волнами.       Виктор взял протянутое перо. Его пальцы были мокрыми, скользкими от пота. Он отметил несколько точек. Рука застыла. Он поднял глаза, ожидая приговора.       — Что ж… Негусто, Виктор, — голос Волдеморта стал вязким, как холодный дым. Тени по углам зашевелились, температура в зале упала, дыхание обернулось паром. Но в следующий миг всё затихло. — Хорошо. Если это всё, чем ты можешь мне помочь, так тому и быть. Мои люди проверят информацию. Если окажется правдой — вас отпустят.       На миг Виктор не поверил своим ушам. Неужели всё? Неужели он и мать могут выйти отсюда живыми?       — К сожалению, мне нужно удалиться, — Воландеморт поднялся. — Но оставлять после себя такой беспорядок невежливо. — Правда? — спросил он конкретно ни к кому не обращаясь. Нужно бы прибраться.       Он склонил голову, и его взгляд упал на змею.       — Нагайна, не могла бы ты помочь?       Змея тяжело скользнула вперёд. Её тело, переливаясь зелёным и чёрным, обвивало пространство так же неотвратимо, как сама смерть. Она остановилась возле мёртвого тела отца Виктора.       И тогда началось то, что не вместилось бы ни в один из его кошмаров.       Нагайна раскрыла пасть неестественно широко, и её челюсти сомкнулись на плечах мёртвого. Миллиметр за миллиметром тело отца исчезало, втягиваемое в эту бездонную пропасть.       — Когда закончишь, милая, — сказал Воландеморт, будто речь шла о будничной мелочи, — я буду ждать тебя в замке. Флетч присмотрит за тобой.       Он махнул мантией и исчез, оставив их в этом зале.              Их осталось трое. Виктор, его мать — и змея. И они были вынуждены наблюдать, как плоть и кости скользят в пасть чудовища.       Звуки наполнили комнату: влажное чавканье, тяжёлое глотание, сдавленное потрескивание костей, перемалываемых изнутри. Виктор зажмурился, но не смог укрыться — урывки картины врезались в память. Каждое движение змеи рвалось в мозг, оставляя там тягучие следы.       Он не знал, куда девать взгляд. Хотел отвернуться — и не мог. Боль и отвращение слились в один ком, распирающий изнутри. Это зрелище останется с ним навсегда. Он не сможет достойно попрощаться с отцом. Его тело теперь переваривается в желудке этой скользкой твари.       Сначала мать сидела молча, как будто оцепеневшая. Её глаза следили за тем, как исчезает тело мужа, парню показалось, что она даже не моргала. А затем она вдруг сорвалась — крик, переходящий в неконтролируемый плач. Мольба.       — Домой… я хочу домой! — она вскрикивала снова и снова, сжимая кулаки и закрывая лицо ладонями.       Виктор кинулся к ней, схватил за руки:       — Мам, успокойся, всё хорошо. Не смотри туда. Смотри на меня. На меня!       Она отпрянула, глядя на него широко раскрытыми глазами.       — Вы кто? — её голос сорвался в истерику. — Почему вы меня трогаете? Я хочу домой. Отпустите меня домой!       Эти слова вонзились в него острее любого проклятия. Сегодня он лишился не только отца, но и матери.       Их не отпускали ещё целые сутки. Всё это время они оставались в том же зале, среди тяжёлого запаха змеиной слизи и тлена. Им лишь изредка позволяли выйти — под конвоем, в тесную каморку вместо туалета, и тут же возвращали обратно.       Нагайна лежала неподвижно у стены, её тело вздымалось и опадало, а в середине змеиного туловища явственно проступала опухшая форма человеческого силуэта. Временами из её нутра доносился влажный скрип и урчание — звуки медленного переваривания.       Каждая минута растягивалась в вечность.       Когда Нагайна наконец смогла двигаться свободно, не обременённая телом внутри неё, она уползла вглубь особняка. А затем, через несколько часов их отпустили.       Это оказалось самым неожиданным и пугающим событием за всё время, что Виктор пережил в этом доме. Он был уверен: как только змея покончит с его отцом, она примется за них. Он готовился умереть. Но этого не случилось. Их просто отпустили. Позволили уйти.       Он даже испытал облегчение. Схватив мать под локоть, почти волоком вывел её наружу. А когда у ворот тот же Пожиратель, что встретил его у входа, вернул палочку — Виктор не стал задавать вопросов. Он трансгрессировал прочь, лишь бы скорее покинуть проклятое место. Тогда он ещё не знал: Волдеморт умел быть изощрённым в своих наказаниях и пытках. И убивать, даже не касаясь.       Мать вымоталась так, что, оказавшись в доме, который служил им временным убежищем во время редких приездов в Лондон, рухнула в первую попавшуюся постель. Она спала, поджав под себя ноги, тихо всхлипывая во сне, словно маленький ребёнок.       Виктор приказал домовому эльфу присмотреть за ней, а сам поспешил связаться с Орденом. Он должен был объясниться, он верил, что сможет объясниться. Найдёт оправдание своему поступку.       Но как же он ошибался.       Его зов долго оставался без ответа. Лишь спустя несколько часов ему назначили встречу — в незнакомом месте, без права выбора. Когда он прибыл, его уже ждали: Гарри Поттер, Кингсли и Грюм — старый аврор с глазом, который видел больше, чем любой другой (Аластор «Грюм» Муди). С ними был и Драко Малфой, некогда верный пёс Волдеморта. Теперь чужой среди своих. Фигура непредсказуемая: он преследовал собственные интересы, и только если они переплетались с чужими, проявлял участие.       Виктор знал, что произошло с его семьёй. Малфой был в похожей ситуации — и именно поэтому Виктору казалось, он тот, кто сможет понять его и то, как он поступил.       Но первым шагнул вперёд Гарри. Его кулаки были сжаты до белых костяшек, губы — плотно поджаты.       — Как ты мог?! — по слогам спросил парень, его голос сорвался на крик. — Как, чёрт тебя побери, ты мог так поступить? Ты же сам лично спасал людей, а в итоге… что? Просто оттянул их гибель? Дал им отсрочку?       Кингсли удержал его за плечо, не позволяя приблизиться вплотную.       — Гарри, дай мне объяснить… — начал Виктор, но его прервали.       — Объяснить? — Поттер шагнул ближе, в его глазах плескалась ярость. — Тогда пошли. Посмотришь в глаза тем, кто ещё жив. Тем, кто потерял семьи. Попробуй всё это объяснить им.       — Гарри, — голос Виктора дрогнул, — они пытали мою мать. Они убили моего отца.       — Каждый из нас был готов умереть, — перебил его Гарри. — Каждый, кто соглашался на эту роль, знал, что может не вернуться. Но никто из нас не станет жертвовать другими ради себя. Никто!       — Ты не понимаешь! — закричал Виктор, уже не сдерживаясь. — Тебя не было там! Ты не видел, как тело твоего отца растворяется в брюхе змеи, а твоя мать сходит с ума! Это было меньшее из зол! Меньшее, понимаешь?!       — Меньшее?! — в голосе Поттера звучал отчаянный гнев. — Они накрыли почти все наши точки. Почти все убежища, за которые отвечала твоя семья. Они мертвы. Все! Что ты скажешь теперь, чёртов ты трус?!       Гарри трясло. Виктор никогда не видел его таким.       — Как?.. — он задыхался, вцепившись пальцами в волосы. — Я клянусь, я не делал этого… Я не понимаю… Я ничего не понимаю!       Он согнулся, сдавив виски руками, будто так можно было удержать раскалённую боль, разрывающую голову изнутри.       — Чего именно ты не понимаешь, Виктор? — Голос Поттера дрогнул, но он не остановился. — Как их убили? Я могу рассказать в подробностях. Я был там, видел останки тех, кто не выжил. И смерть их не была лёгкой. Их мучили. Пытали. Издевались. А те, кто остался в живых, будут молить своих похитителей о быстрой смерти. Остекленевшие глаза… Кожа, слезающая с ещё живого тела… Проклятия, растворяющие кости…       Гарри говорил и говорил, не замечая, как каждое его слово рвёт Виктора изнутри.       Виктору показалось, что он провалился в Ад. Будто его собственное проклятие закипело в котле, и он варился в нём живьём. Он видел — слишком ясно — все эти картины: лица умирающих, изломанные тела, собственного отца, мгновенно павшего от непреложного обета, мать, чьё лицо теряло разумный свет, силуэт тела, исчезающего в брюхе змеи. Всё это кружилось в его голове, словно заевшая пластинка, которую озвучивал голос Поттера.       — Хватит! — закричал он вдруг, так что все обернулись. — Ты ничего не знаешь! Тебя там не было. Не было! Понятно тебе, Поттер?! Сумел бы ты так же хладнокровно рассуждать, если бы это были твои друзья? Если бы они попали в руки Волдеморта? Сумел бы?! Будь честен с самим собой, Поттер!       Он дышал тяжело, прерывисто, словно пробежал длинную дистанцию.       — Я не мог иначе, — выдавил Виктор. — Я должен был спасти мать. Я… я не рассказал ему всё. Лишь пару точек. Старые. Заброшенные.       Гарри Поттер тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу, словно стирая с него все те ужасы, что довелось пережить.       — Но и этого хватило, Виктор. Даже той малости, что ты выдал, оказалось достаточно. Наш человек донёс, что ты рассказал о некоторых объектах. Мы решили вывести оттуда людей. В этом и была задумка Волдеморта. Пожиратели проследили за нами. Когда мы эвакуировали их и распределили по остальным убежищам, более крупным, они ударили. Ты помнишь госпиталь во Франции? Его больше нет. Они все мертвы.       Он замолчал. Но глаза его сказали больше слов: сожаление, усталость, горечь. И самое отвратительное для Виктора — жалость. В этом взгляде он был жалким, ничтожным человеком, который пожертвовал другими ради себя. Но ведь не всё было так однозначно!       — У меня не было другого выхода, Гарри, — выдохнул он.       — Ты можешь и дальше успокаивать себя, — голос Поттера был холодным, — повторяя это снова и снова. Но ты уже знаешь, что облегчения они тебе не принесут.       — Я могу всё исправить! — глаза Виктора лихорадочно блестели, его знобило. Казалось, эти дни подкосили его до основания. — Исправить, слышишь?       — Исправить? — тихо повторил Поттер. — Больше нечего исправлять, Виктор.       Он повернулся, собираясь уйти, но Крам схватил его за плечо.       — Постой! Я могу быть полезным. Мы создадим новые точки, новые убежища. Я налажу сеть!       — Ты больше не с нами, Виктор. Ты сам по себе. Не пытайся больше посылать призыв в Орден, — спокойно ответил Гарри.       — Мистер Крам, — добавил Кингсли. — Отныне камины в наши штабы для вас заблокированы.       — Но… подождите, — Виктор вдруг засмеялся, горько и зло. — А как же он?! — Его палец дрогнул, указывая на Малфоя. — Он ведь тоже предатель!       Повисла гнетущая тишина. Гарри застыл, не оборачиваясь. Никто не ответил.       — Он предал своего хозяина, ради которого творил ужасное. А значит, предаст и вас! Так в чём разница между мной и ним?! — Виктор уже кричал, не сдерживаясь.       Ответил сам Малфой. Он медленно шагнул вперёд, поправил манжет чёрного камзола и остановился перед Крамом.       — Разница в том, Крам, что я не прячу голову в песок, — его голос был холодным и ровным. — Я знаю, что сделал, и не ищу оправданий. Я творил ужасные вещи — потому что сам так решил. Я был частью тьмы и принимал её.       Он прищурился, глядя Виктору прямо в глаза:       — А ты предал из страха. Из жалости к себе. Ты пошёл на сделку не ради цели, а ради того, чтобы прожить ещё один день. Даже сейчас твердишь: «Я не мог иначе». Это слова труса, который всё ещё ждёт, что его простят.       Малфой наклонился чуть ближе, голос его стал тише, почти ядовитым:       — Я предавал, но делал это осознанно. И если завтра я умру — приму смерть как свой выбор. А ты… ты уже умер, Крам. Просто ещё не понял этого.       Тихий шелест аппарирования ознаменовал конец разговора — и конец прежней жизни Виктора Крама. Теперь он был сам по себе.       Он ещё долго стоял в пустоте, окружённый тишиной, словно пытался осознать, что произошло. А потом вернулся в их временный дом. Всё, чего он жаждал в этот момент, — стакан чего-то крепкого и забыться сном. Хоть на час, хоть на миг — лишь бы избавиться от тяжести, что давила грудь изнутри.       Но и там его ждало разочарование. Едва он переступил порог, навстречу метнулся встревоженный домовик.       — Хозяин, ваша мать… она сбежала, — торопливо пропищал эльф.       — Как сбежала? Я же велел тебе следить за ней! — голос Виктора сорвался на крик.       — Ганс всего лишь отошёл налить госпоже горячего чаю, когда она попросила… и она выскользнула из дома, — пролепетал домовик, дрожа ушами.       — Твою мать… — прошипел Виктор. Ярость захлестнула его, вытесняя всё остальное. Не сказав больше ни слова, он развернулся и выскочил на улицу.       Он метался по кварталу, осматривал окрестности, расспрашивал редких прохожих, не видели ли они женщину, похожую на его мать. Но все ответы были одинаковы — пустота.       И только когда он проходил мимо одного из переулков, ощутил взгляд. Чужой, настойчивый. В полумраке соседнего дома стояла тень. Виктор шагнул к ней, ускоряя шаг. Но незнакомец отступил глубже в переулок — и, когда Виктор подбежал, растворился во мраке, словно его и не было.       Зато Виктор заметил другое.       На сырой мостовой лежало тело. Женщина, раскинув руки, смотрела в небо пустыми глазами, в которых застыли слёзы.       Парень рассматривал её с ужасом, осознавая: это действительно она. Его мать. Мёртвая. Но кто? Кто мог это сделать?       Словно в ответ на его немой вопрос взгляд уловил отблеск света.       В одной из раскинутых рук матери лежала маска — серебряная, с застывшими чертами лица. Она блестела в лунном свете, словно насмешка. Пожиратель. Тот самый, что наблюдал за ним у входа в переулок. Он ждал Виктора. Хотел, чтобы именно он нашёл мать. Чтобы понял, кто её убил.       Виктор опустился на колени и осторожно коснулся её ладони. Маска качнулась в застывших пальцах — едва заметное движение, будто тело ещё хранило жизнь. Но это была лишь иллюзия. Последний обман.       Тёмный Лорд не прощает неповиновение. Он не знает жалости.       Нечеловеческий вой разнёсся вокруг.       Сейчас, стоя на коленях возле тела, Виктор ясно осознал: он продал душу дьяволу. Совершил нечестную, бессмысленную сделку. Он понял, насколько коварен Волдеморт. Убил его, не прикасаясь, не насылая проклятия или убийц. Растоптал его жизнь, его честь, вырезал семью, лишив всего. Превратил в бесхребетное ничто. В человека, которому нет места ни среди своих, ни среди врагов.       После смерти родителей и изгнания Виктор будто застыл во времени. Он существовал, но назвать это жизнью не мог. Домой он не вернулся и зачем-то оставался в Лондоне — сам не знал зачем. Ждал чего-то: прощения, кары… или просто конца.       Дни сменялись неделями, а недели плавно и размеренно перетекли в месяцы, так прошло три месяца. Война закончилась внезапно. Гарри Поттер победил. Лорд Воландеморт пал, а вместе с ним рухнул и весь режим Пожирателей. Началась новая эра: новое правительство, новые порядки, новые суды. Всех, кто хоть как-то был связан с Тёмным Лордом, вызывали в Визенгамот. Приговоры выносились строгие, порой безжалостные.       Однажды письмо пришло и Виктору. Его вызвали в суд. Он принял это спокойно: решил, что наконец-то получит покой. Поцелуй дементора казался избавлением.       Но он ошибся. На слушании неожиданно выступил сам Гарри Поттер. Он не защищал Виктора, но подтвердил его слова: да, Крам действовал под давлением, его семье угрожала смерть. Всё это было в духе Поттера — правильного до мозга костей. Даже в этой ситуации он постарался поступить правильно.       Но всё же приговор оказался иным, чем Виктор ожидал. Его не отправили в Азкабан. Его палочку забрали, а на самого Крама наложили заклятие-печать, лишившую его магии. Он остался без дара.       А вместе с этим на нём появилось и невидимое клеймо предателя. От него отвернулись все — старые знакомые, товарищи по команде, даже те, кого он когда-то называл друзьями.       Виктор остался один. Лишний в этом мире магии, без магии.       Для других это выглядело милостью. Для Виктора — самым страшным наказанием.       Ведь магия была последним, что у него оставалось. Связь с прошлым, с самим собой. Теперь и её у него отняли.       Он сделал единственное, что посчитал правильным после всего случившегося: ушёл туда, где, по его мнению, теперь было его место. На другую сторону Лондона — в мир, где люди и не подозревали о магии, где не было чудес, а жизнь текла просто и обыденно.       Краму казалось, что именно там он сможет начать всё заново. С чистого листа.

***

Наше время       После прочитанного письма Гермиона поняла: то, что она испытала, было болью и грустью от потери — пусть и не родного, но близкого человека. И одновременно странным облегчением.       Да, как бы нелепо это ни прозвучало — именно облегчением.       Она заметила обеспокоенный взгляд подруги, которая не сводила с неё глаз, ожидая объяснений. Но внутри самой Гермионы разливалась пугающая пустота — спокойная, холодная. Будто все её эмоции разом выключили щелчком пальцев.       Для кого-то это показалось бы странным. Но для человека, слишком долго жившего в ужасе, боли и страхе, такая реакция была естественной. Так было не всегда. Со временем — когда на её плечи легла ответственность не только за себя, но и за ребёнка — она научилась оставаться трезвой даже в самые критические моменты своей жизни.       И сейчас она словно вернулась в те времена — снова вошла в это состояние.       А облегчение… оно было продиктовано тем, что больше нет смысла бежать или опасаться. Он нашёл её. Пусть пока ещё не физически, но теперь знал, где именно она скрывается. И это лишь вопрос времени.       Она сама не замечала, что всё это время жила в напряжении, подсознательно ожидая именно этого момента. И вот — он настал.       Поднявшись с дивана, Гермиона спокойно прошла на кухню, поставила разогреваться пасту и принялась резать петрушку. Подруга последовала за ней.       — Гермиона? — тихий, испуганный голос Джинни прозвучал в тишине квартиры слишком громко.       — Гермиона, что случилось? Я ничего не понимаю… — она покачала головой, выглядя встревоженной и расстроенной. Было видно, что Джинни искренне переживает за неё.       Не отрываясь от готовки, Гермиона попросила:       — Джинни, не могла бы ты поставить чайник? Сегодня как-то чрезмерно холодно, не находишь?       — Чайник?.. — девушка опешила. Вся эта картина — письмо, известие о смерти подруги, а теперь простая обыденная готовка — не укладывалась у неё в голове. Она не узнавала стоявшую перед ней Гермиону.       — Да, чайник. Сейчас я закончу с готовкой, и мы поужинаем, а потом выпьем горячего чая. А затем, если ты захочешь, я расскажу тебе, как именно оказалась в этом мире.       Это было сказано с такой простотой и лёгкостью, словно речь шла о погоде. Джинни больше не стала задавать вопросов. Она не знала, как взаимодействовать с новой Гермионой, и решила просто подождать, дать ей время собраться с мыслями.       Она налила воду, поставила чайник, затем достала две кружки, наполнила их травяным сбором и залила кипятком. Пар клубился и разносил по комнате аромат свежих весенних трав и фруктов, пока Джинни несла кружки в гостиную и ставила их на чайный столик возле дивана.       Через пару минут паста тоже была готова, и девушки сели ужинать. Когда тарелки опустели, Гермиона отодвинула свою и, глядя в окно, за которым метель смешивала редкие снежинки с дождём, начала свой рассказ.

***

Гермиона       Мы встретились тогда, когда обоим так отчаянно нужна была поддержка. Две потерянные души в этом мире. Мы были одиноки, и та встреча подарила нам чувство, которого так не хватало: что ты не один, что кому-то нужен, что ты дорог. С этого всё и началось.       Я была сиротой. Мои родители погибли, когда мне было четырнадцать. Я жила в приёмной семье, которой не было до меня никакого дела — их интересовали лишь деньги, что они получали от государства за то, что приютили меня.       А когда мне исполнилось шестнадцать, я почти ушла из дома. Возвращалась туда лишь изредка. Я работала и училась. Мечтала поступить в институт. Книги всегда манили меня знаниями, а желание помогать людям казалось чем-то естественным.       Может быть, я просто верила, что так стану нужной. Врачи ведь именно такие, правда? Как и колдомедики в вашем мире — они спасают жизни, они незаменимы.       Но реальность оказалась куда сложнее, чем представляла себе шестнадцатилетняя девочка.       Наши отношения развивались стремительно. Он был немного старше, и я доверилась ему. Позволила вести. Возможно, это и было моей ошибкой с самого начала.       Он приехал из другой страны. Всё вокруг было для него в новинку, и я с радостью показывала новые места, рассказывала, объясняла. А потом, сама не заметив, я согласилась съехаться. Мы начали жить вместе.       Виктор был внимательным, заботливым. Правда старался, чтобы я ни в чём не нуждалась. Я не сразу поняла, что что-то не так. Каждое ограничение, каждый новый шаг он оправдывал всё той же заботой.       — Зачем тебе работать, Гермиона? Я прекрасно зарабатываю, ты можешь заниматься собой.       — Ты собираешься поступать? Но зачем, Гермиона? Тебе ведь не придётся работать, когда мы поженимся.       — Твои подруги завидуют тебе и плохо на тебя влияют. Зачем тебе они, если у тебя есть я? Правда?       Он не кричал, не бил, не запрещал напрямую. Всё выглядело иначе — мягко, будто заботливо. Но именно в этом и заключалась ловушка.       Я перестала встречаться с друзьями, потому что каждый раз после этого он делал вид, что обижается. Молчал сутками, пока я сама не извинялась и не обещала, что больше так не буду.       Иногда он говорил, что я слишком шумная, слишком упрямая, слишком эмоциональная. Я начинала верить, что во мне и правда что-то не так.       Он часто повторял: «Ты ничего не понимаешь в этом мире. Без меня ты пропадёшь». Постепенно я и сама начала в этом сомневаться — а смогу ли я одна?       Бывали моменты, когда он был особенно ласковым: обнимал, говорил, что любит, что просто боится за меня. И я путалась — это забота или контроль?       Я стала осторожнее в словах и поступках. Старалась угадывать его настроение, подстраиваться под него, лишь бы не вызвать раздражения. Всё реже смеялась, всё чаще ловила себя на том, что спрашиваю разрешения на самые простые вещи.       А ещё он умел внушить вину. Если я хотела поехать куда-то без него, он смотрел так, словно я его предаю. И мне становилось стыдно. Даже за то, что я хотела немного свободы.       Так, по кусочкам, моё «я» исчезало.       Он и правда много работал и хорошо зарабатывал. Но постепенно он отрезал меня от привычного мира и моего окружения. Пока я не осталась одна.       Потом стало хуже. Он занимал всё моё время, а меня это душило. В какой-то момент я решила: достаточно. Я хотела уйти.       Это был решающий момент. С ним я впервые позволила себе расслабиться, положиться на кого-то. Но это оказалось ошибкой. Я почти ушла. Почти.       Мы ругались. Он не хотел отпускать меня. Я разнервничалась и потеряла сознание. В больнице мы узнали, что я беременна.       Эта новость выбила меня из колеи. Я была потрясена, но и подумать не могла об избавлении от ребёнка.       Он уговорил меня, что одна я не справлюсь. Что мы должны быть вместе. Что ребёнку нужна семья, мать и отец. Он знал, на что давить. Я ведь сама выросла одна и не хотела такой судьбы для моего ребёнка. Я сдалась. Решила, что он прав.       — Я не собираюсь винить только его, Джинни. Я могла уйти. Могла взять ответственность в свои руки. Но я испугалась.       Первые пару лет были относительно терпимы. Когда я согласилась остаться, жизнь будто наладилась. Виктор стремительно преуспевал в бизнесе, становился состоятельным и влиятельным. Я же полностью погрузилась в материнство, решив посвятить всю себя дочери.       В мире происходили невозможные вещи: маги заявили о своём существовании, появились первые исследования об Источниках. Всё менялось. А наша жизнь внешне выглядела как сценарий красивого фильма. Идеальная картинка, за которой скрывалась совсем иная реальность.       Сначала он был внимательным и заботливым. Я старалась быть идеальной женой: управляла домом, занималась ребёнком, готовила ужины и до поздней ночи ждала его, порой засыпая прямо в кресле в гостиной. Я правда старалась. Но с появлением Касси он будто нашёл для себя якорь, что удерживал меня рядом. И тогда он перестал притворяться.       Так шли годы. Я пыталась убедить себя, что всё это — лишь временные трудности. День сменял день, месяц — месяцем. Незаметно пролетели годы.       К тому времени Кассандре было семь. Мы с Виктором уже стали чужими людьми под одной крышей. Он маниакально строил карьеру и требовал от меня и дочери лишь одного — просто быть. У него появилась сеть ночных клубов, всё его время уходило туда.       В те короткие моменты, когда мы пытались взаимодействовать как семья, он срывался на критику. Тихие вечера неизменно превращались в скандалы. Но я продолжала стараться ради дочери. Ведь у неё не было никого, кроме нас двоих. Я не хотела, чтобы Кассандра повторила мою судьбу сироты.       А потом стало хуже. Виктор возвращался домой поздно, пропахший чужими духами. Выпивший. Иногда — с мутным взглядом, и у меня появлялись подозрения, что он начал принимать какие-то вещества.       Однажды я проснулась ночью от непонятного шума. Сердце болезненно сжалось, в доме было что-то не так. Я спустилась со второго этажа. В тишине раздался хруст — звон стекла. В кухне на полу лежал разбитый графин, а рядом — осколки, испачканные кровью. По ним кто-то прошёл босыми ногами и даже не заметил.       Я шла за этими следами, как Герда за Каем — только вместо хлебных крошек меня вела тонкая дорожка крови.       Дверь в кабинет Виктора оказалась приоткрытой. Слабый свет от абажура пробивался сквозь щель. Я толкнула её и остановилась.       Тени от лампы — той самой, что я сама выбирала, — метались по стенам. Мой взгляд зацепился за диван, глубокого тёмно-зелёного цвета, он был моим любимым. Я словно намеренно цеплялась за эти мелочи, чтобы оттянуть момент, когда придётся увидеть правду.       И правда была отвратительна.       Он изменял мне. Здесь. В нашем доме. Пока Кассандра спала наверху.       В комнату врывались чужие звуки — стоны, влажные поцелуи, хриплое дыхание. Он стоял спиной ко мне, сжимая девушку за шею. Она, полусогнутая, лежала на диване, скользила языком по его плечу, доходила до шеи и впивалась зубами — до красных пятен, до следов, которые останутся надолго.       Она откинула голову, он склонился к её губам, и она выдохнула ему в рот странный розовый туман. Виктор закатил глаза, лицо его исказилось в экстазе, и он кончил.       Я застыла. Моё тело оледенело, пальцы онемели, ноги будто вросли в пол. В ушах стоял гул, сердце стучало так сильно, что грозило разорвать грудь. Я смотрела и не могла ни уйти, ни закричать.       И только потом — будто вынырнув из-под воды — зажала рот рукой, чтобы не разрыдаться в голос.       Он резко повернулся на звук. Его движения были дёрганные, глаза затуманены.       — О, моя чистая, милая Миона… ты решила присоединиться к нам?       У меня текли слёзы. Я не могла поверить в то, что видела сейчас. Он подошёл ближе, вытер мои щёки ладонями, почти обнял. Мне стало больно — физически: его пальцы сжимали слишком сильно, он уже не контролировал себя. Но настоящая боль рвалась внутри. Чёрная дыра расползалась в груди, пожирая всё хорошее, что когда-то связывало нас.       Он наклонился к моему уху и прошептал:       — Ты не представляешь, как я рад…       Потом резко отстранился, вскинул голову к потолку и закричал:       — Как же я, сука, рад, что больше не придётся притворяться!       Снова повернулся ко мне, с какой-то искажённой улыбкой.       — Я ведь пытался. Правда пытался, Миона. Ты святая. Такая милая, нежная, светлая. Правильная. Ты озарила меня своим светом, и я наслаждался этим. Но всё это… — он обвёл руками комнату, — это не я. Это иллюзия, которую я создавал, чтобы быть достойным тебя.       — Я не понимаю… — голос дрожал, руки тряслись.       — Всё просто, Миона. Я не тот, кем ты меня считала. Поначалу мне нравилась наша жизнь. Но если бы ты знала, какой она была до тебя… — Он мечтательно закатил глаза. — А потом я лишился всего этого. Как думаешь, каково это — не иметь места ни в одном из миров? Молчишь? Это хуёво.       В этот момент девушка, что ещё недавно стонала под ним, зашевелилась. Она, кажется, тоже была под чем-то. Она попыталась натянуть разорванное платье на бедра и захныкала.       — Виктор… ты не в себе. Я не понимаю, что происходит. И ты объяснишь мне всё. Завтра… спокойно, — слова сами сорвались с моих губ.       Я слышала свой голос, но знала — сама я не верю ни единому слову. Я хотела только одного: выйти из этой комнаты, добраться до двери, а потом наверх, схватить Кассандру и бежать отсюда.       Он усмехнулся, словно прочитал мои мысли.       — Собираешься бросить меня, Грейнджер? Так ты хочешь отплатить за всё? Нет. Я так не думаю. Попробуешь — и я найду тебя и за волосы притащу назад в наш прекрасный дом.       Я смотрела на него и не могла поверить, что услышала эти слова. Он и раньше срывался, кричал, я ловила себя на мысли, что начинаю его бояться. Но до конца не верила, что он способен на это.       — Хочешь остаться и посмотреть?       Он развернулся и медленно двинулся к дивану. Девушка, с которой он только что был, вскинулась, обежала его и попыталась спрятаться за спинкой.       А я стояла и не верила: неужели он действительно собирается продолжать это при мне?

***

      Я выбежала из кабинета, едва не падая на лестнице, и поднялась на второй этаж. Кассандра спала в своей кроватке, сладко обнимая плюшевого кота. Я схватила её на руки, прижала к себе. Не помню, как укутала её и накинула на себя пальто. Она сонно всхлипнула, что-то пробормотала во сне и уткнулась носом мне в шею. В тот момент я бежала, не думая ни о чём. Только об одном — прочь.       Мы оказались в дешёвом отеле на окраине. Я почти не спала: сидела на краю кровати, смотрела на спящую дочь, прислушивалась к её дыханию и думала о том, как жить дальше. Пережитый стресс и усталость взяли верх. Под утро я провалилась в тревожный сон.       Когда открыла глаза, сердце оборвалось: Виктор сидел напротив, в кресле у окна. Он нашёл нас. Долгий взгляд. Ни слова о том, что произошло ночью. Он выглядел безупречно — сшитый на заказ костюм сидел идеально, лицо чисто выбрито, глаза ясные. Только теперь они смотрели иначе. Не так, как раньше.       Я поднялась и кивнула в сторону двери:       — Не здесь. Я не хочу её будить…       Он медленно встал. Мы вышли в холл.       Я даже не успела вдохнуть — пощёчина. Резкая, звонкая. Щёку обожгла боль, уши загудели, всё поплыло перед глазами. Кожа горела, а внутри всё сжималось в комок. Казалось, это произошло не со мной. Как будто я смотрю со стороны: он стоит напротив, а я — чужая женщина, которую ударил её муж.       Так это случилось в первый раз.       — Ты думаешь, можешь просто схватить мою дочь и утащить её в этот вонючий отель посреди ночи?       Я смотрела на него ошарашенно. Передо мной стоял совершенно чужой человек. Как он мог?       — Нечего смотреть на меня своими оленьими глазами. Я предупреждал тебя, — его голос был холоден и спокоен.       Он развернулся и пошёл к выходу.       — Машина будет ждать вас внизу. Попробуешь сбежать ещё раз — я всё равно найду тебя. С этого момента к тебе приставлена охрана, — он остановился и обернулся. — Я ведь могу просто забрать нашу дочь, Миона. И ты больше никогда её не увидишь.       Мы встретились взглядами, и я поняла — он не шутит. Он сделает это. Не потому что ему нужна дочь, а потому что она единственное, что держит меня рядом с ним.       — И ещё, — его голос прозвучал почти буднично. — Приготовь сегодня телячью вырезку с розмарином. Я буду в семь.       Я стояла, прижимая ладонь к горящей щеке, и смотрела на его удаляющуюся спину. Внутри разверзалась огромная пропасть, готовая проглотить всё, что ещё оставалось между нами — последние иллюзии, воспоминания о нежности, о «счастливом начале» — рассыпалось. С этой пощёчиной он стёр всё.       Мы вернулись домой. С этого момента моя жизнь изменилась. Маски были сброшены. Ему больше не нужно было притворяться — я видела его целиком.       Больше всего я ненавидела ужины. Ровно в семь он хотел видеть меня за столом — накрытый ужин, идеальная сервировка, улыбка на лице. И я делала это: сервировала на двоих, готовила блюда, ждала. А потом мы сидели напротив друг друга в огромной гостиной — два чужих человека, объединённые лишь одной крышей.       Когда даже это притворство надоело ему, в доме снова начали появляться девушки. Он не стеснялся меня. Стоило мне сказать хоть слово — он быстро и доходчиво объяснял, чего стоит моё слово против его. Он делал это напоказ, намеренно. Ломал меня. Хотел видеть, как я смиряюсь. Чтобы я приняла реальность такой, какая она есть. И я почти смирилась. Снова.       В тот вечер я не выдержала. После ужина он уехал в один из своих ночных клубов. Он часто пропадал там до утра. Я спустилась в гостиную с книгой и чашкой чая. Хотела немного тепла и покоя. Но книга убаюкала меня, и я уснула прямо в кресле. Проснулась от шума.       Звон стекла резанул по нервам. Виктор что-то искал в баре и задел бокалы — они сыпались один за другим.       Я подскочила, бросилась собирать их. Пара всё же упала на паркет и разлетелась с глухим треском. Я не заметила, как порезала ладонь. Резкая боль. Я всхлипнула и прижала руку к себе.       Виктор тут же схватил полотенце, сильно зажал мой порез. Его пальцы были тёплые и слишком крепкие — это была не забота, даже тут он проявлял власть.       — Дай посмотреть, — тихо приказал он.       Наклонился, его дыхание обожгло мою кожу. Взгляд скользнул по моей ладони, потом выше — по ключицам, по голым плечам, прикрытым лишь шёлковым халатом.       Запах алкоголя и его духов смешался, ударяя в голову. Меня накрыла волна отвращения. Хотелось отшатнуться, сбежать, скрыться так далеко, чтобы никогда его больше не видеть. Но я заставила себя стоять. Я знала, что будет, если отвернусь.       Видимо, я скрывала плохо. Что-то проскользнуло на моём лице.       — Что? Не нравлюсь? — зло выплюнул он.       Я не смогла промолчать.       — А чего ты ожидал, Виктор? Что я покорно буду продолжать смотреть на тебя влюблёнными глазами? После всего этого? — Я обвела руками пространство вокруг. — Посмотри на себя. Посмотри, во что ты превратился.       — Да? И в кого же? Просвети меня, дорогая Миона.       — Ты превратился в ничтожество.       Слова вырвались из меня и повисли в тишине, разрезая её острым лезвием. Я видела, как они налились кровью, лицо покраснело, кулаки сжались. В тот миг я ясно поняла: возможно, я не переживу эту ночь. Но именно этот вечер позволил мне осознать — я обязана бежать. Он убьёт меня. Рано или поздно он сделает это. И тогда моя дочь останется с этим монстром одна.       Я плохо помню, что было дальше. Первый удар сбил меня с ног. Потом — лишь урывки. Мой мозг защитил меня, стёр детали, словно спасая от воспоминаний.       Он остановился лишь тогда, когда услышал голос дочери. Кассандра проснулась от его криков и стояла на верхней ступеньке лестницы. Тогда он бросил меня на полу среди осколков, вытер руки тем же полотенцем, которым недавно вытирал мою кровь, — и пошёл укладывать её спать.       А утром я впервые столкнулась с чудом колдомедицины. Проснувшись, я обнаружила возле себя пожилого колдомедика. Он осмотрел меня, и на теле не осталось ни синяков, ни следов от его рук — будто их никогда и не было. Мой муж сделал это не из любви. Просто он не хотел, чтобы его игрушка так быстро сломалась.       В тот же день Виктор подарил дочери котёнка. Её счастью не было предела. Она смеялась, гладила мягкую шёрстку, а я смотрела на её сияющее лицо и в то же время в голове уже продумывала план. План побега.       Я пыталась найти хоть что-то, что помогло бы мне сбежать. Мне нужны были деньги на первое время и документы — ведь он легко нашёл бы меня.       До этого я не слишком вникала в его бизнес, но теперь решила: любая информация может оказаться полезной. Я пробралась в его кабинет, нашла бумаги, книги по учёту, договоры. И только тогда поняла, насколько же я недооценивала его. Насколько не понимала, с каким монстром жила всё это время.       Его клубы были лишь прикрытием. За ними скрывался подпольный бизнес: наркотики, проституция, незаконные артефакты. Но самое страшное — живой товар.       А потом я нашла его дневник. И пазл сложился. Все мои смутные ощущения, что он «не из нашего мира», его странности, невежество в простых вещах… История о том, что он приехал из другой страны, была правдой, но лишь наполовину. Он действительно пришёл из другой страны — только она была в другой вселенной. В магическом мире. Оттуда же я узнала о войне, о тех событиях, которые предшествовали его появлению тут.       Тогда я засомневалась: смогу ли я с Кассандрой скрыться? Его связи и возможности были огромны. Это открытие напугало меня, но отказаться от своей идеи я уже не могла.       Помощь пришла оттуда, откуда я её не ждала.       Однажды утром, когда Виктор после бурной ночи уехал по делам, я снова забралась в его кабинет. Хотела досмотреть документы, но заметила девушку. Это была та самая, с которой я застала его в первый раз.       Она выглядела ужасно: истощённая, с чёрными кругами под глазами, со спутанными волосами, с красными следами на шее. Но страшнее всего был её взгляд — пустой, потухший, как у человека, который давно перестал верить, что у него есть выбор.       Мне стало жаль её. В ней я увидела себя. Не ту, какой была раньше, а ту, в которую могла превратиться. И от этого сердце сжалось ещё сильнее.       — Я могу принести тебе воды, — сказала я и сама удивилась, насколько тихо прозвучал мой голос.       Она посмотрела настороженно, с недоверием, будто я могла оказаться не союзницей, а ещё одной из его ловушек.       — Я бы предложила чай… но боюсь, ты не захочешь оставаться здесь дольше ни на минуту, — неловко добавила я. Её плечи дрожали, и она обхватила их руками, словно пытаясь укрыться от меня.       Я сняла вязаный кардиган и накинула на неё.       — Зачем ты помогаешь мне? — спросила она, протирая глаза и размазывая тушь по лицу.       — Просто… мне кажется, ты в этом нуждаешься.       Она отвела взгляд, поправила вязанную ткань на своих плечах и едва слышно выдохнула:       — Ты ведь тоже здесь не по своей воле… правда?       Я кивнула. И в этот момент она перестала казаться мне чужой.       Мы не стали подругами. Но между нами возникло молчаливое понимание. Нас объединяло одно: ненависть к монстру, который держал нас в клетке.

***

      Вайлет оказалась удивительно приятной в общении. Не сломанная кукла, какой я увидела её, а умная, саркастичная, с тихой болью в глазах. Мы были ровесницами, и с каждой нашей беседой я понимала — в других обстоятельствах мы могли бы стать настоящими подругами.       Она тоже была сиротой. Родителей потеряла рано, жила в интернате. Поэтому, когда исчезла, никто даже не подал заявление. Она и сама горько смеялась над этим: «Я могла бы умереть в канаве — и никто бы не заметил». Такие девушки были для Виктора лёгкой добычей.       Он умел играть роль спасителя. Прикрывался программой переселения, говорил о «новой жизни» и уверенно рассказывал, что знает, как всё устроено там, за гранью. Его слова звучали убедительно: документы, печати, подписи — всё выглядело по-настоящему. Девушки верили. И исчезали. Вместо нового мира их ждала клетка.       Так случилось и с Вайлет. Он увёз её в один из своих клубов, где девушки обслуживали клиентов. Чаще всего — наркотиками. Маглы, попробовавшие их, чувствовали себя волшебниками: на короткое время у них появлялась сила, которой на самом деле не было. Виктор с удовольствием наблюдал за этим, а порой сам не мог устоять и пользовался тем же.       — Это похоже на бездонную яму, — сказала Вайлет. — Сначала даёт эйфорию, а потом только пустоту. Но он цепляется за эти крохи. Без них он ничто. Это помогало ему вернуться к его прошлой жизни. Коснуться её хоть на несколько секунд.       Она уже пыталась сбежать. Но на ней был артефакт — тяжёлый амулет из потемневшего металла, с выбитым символом, похожим на сплетение змеиных тел. Стоило ей отойти от Виктора слишком далеко, как сердце начинало биться неровно, дыхание перехватывало, и она падала на пол, не в силах двинуться.       — Ему даже не обязательно бить меня, — сказала она однажды, трогая амулет. — Ему это было не нужно. Этот кусок железа сильнее любого удара.       Я слушала её и понимала: моё счастье лишь в том, что он не сделал со мной того же. Иначе у нас обеих не было бы ни малейшего шанса.       Мы стали союзницами. Девушка пообещала помочь с документами. Она знала людей, которые работали с бумагами программы переселения. Поддельные анкеты, бланки с гербовыми печатями, карты с новой фамилией. Всё это выглядело достаточно убедительно, чтобы пройти проверку на первых порах.       — Главное — взять фамилию, о которой он не знает, — сказала она. — Тогда даже если кто-то начнёт копать, связать тебя с ним будет невозможно.       Я выбрала девичью фамилию своей матери. Так я стала Гермионой Грейнджер.       Взамен я должна была украсть амулет. Он лежал в письменном столе Виктора, среди бумаг и счётов. Вайлет не могла прикасаться к нему, но я пообещала: когда придёт время, я его заберу.       Почему именно ваш мир? Всё просто. Вайлет слышала это от него самого. Когда Виктор был пьян, он однажды признался: ещё после войны против него завели дело. Но тогда он отделался лишь наказанием, а не лишением свободы. Позже, когда он занялся бизнесом, аврорат открыл новое расследование. Если бы он пересёк границу миров, его бы тут же арестовали и его ждала не отсрочка и не штраф, а поцелуй дементора.       И это стало ключом. Там он меня не достанет.

***

      Когда настал день побега, я подмешала Виктору в ужин зелье сна, которое Вайлет купила на чёрном рынке. Всего несколько капель — и он вскоре уснул, я помогла ему добраться до кровати. Собрала дочь, взяла амулет, спрятала его под плащ и вышла за дверь.       Мы шли вместе. Впервые за долгое время я чувствовала, что иду к свободе. Но вскоре наши пути разошлись.       Вайлет отказалась идти дальше.       — Для меня слишком поздно, — сказала она, обнимая себя за плечи. — Я слишком долго жила в этом аду. Я прикоснулась к этому миру с самых низов и не хочу больше иметь ничего общего ни с магами, ни с людьми.       Она посмотрела на Кассандру, которая в тот момент смеялась, поглаживая нос кота своими пальчиками через решетку переноски.       — Но у неё всё впереди. Сделай так, чтобы она никогда не оказалась там, где были мы.       Теперь её слова звенят во мне, как эхо.       — Вот так началась моя новая жизнь, — закончила Гермиона.       Она потянулась к чашке с чаем, который давно остыл, и сделала несколько шумных глотков. Джинни всё ещё молчала. Казалось, она оставалась где-то там, в картинах чужого прошлого, и только спустя мгновение вернулась в реальность…       Внимательно посмотрела на Гермиону — так, словно видела её впервые.       — Гермиона, как звучит полное имя твоего мужа? — спросила она, но в её голосе слышалось, что ответ Джинни уже знала наперёд.       — Крам. Виктор Крам, — произнесла Гермиона спокойно. Больше не было смысла бояться или скрывать.       — Твою ж мать, Грейнджер, — Джинни закрыла глаза и глубоко вздохнула, пожалуй, впервые назвав ее по фамилии.       — Почему тебе везёт на таких ублюдков? — Она покачала головой.       — Не могу поверить, что ты не рассказала мне этого раньше.       Затем Джинни открыла глаза, и в её взгляде появилась сосредоточенность.       — Но ведь ничего не изменилось. Он всё так же не сможет вернуться сюда. Всё, что ты рассказала, накладывается на то, что я знала о нём после войны. Мы пересекались в Ордене. Я знала немного, но достаточно, чтобы считать его фигурой неоднозначной. Честно говоря… раньше мне было его немного жаль. Казалось, останься он здесь, он смог бы реабилитироваться. Но он сделал другой выбор. И пал ещё глубже. Никогда бы не подумала, что он настолько слаб.       Она на секунду замолчала и добавила:       — Ты ведь знаешь, я не общаюсь с Гарри. Поэтому и не в курсе, какое досье авроры собрали на него. Но думаю, пришло время встретиться с их главой. В неформальной обстановке. — Джинни слегка кивнула сама себе, будто подтверждая собственные намерения. — Возможно, тогда ты сможешь быть спокойна, зная, что он сюда не сунется.       — Даже если это подтвердится, нельзя быть уверенными, — ответила Гермиона. — Его бизнес слишком велик. Он не мог вести его один. Многие поставки шли из вашего мира. У него здесь есть люди. И я подозреваю, что он не главная фигура. Он пешка. А настоящая голова этой сети где-то рядом. И если это правда…       Она не договорила. Джинни положила руку ей на плечо.       — Я не дам тебя в обиду, Гермиона. — Голос её звучал твёрдо и спокойно. — Он больше не доберётся до тебя. Я тебе обещаю. Я не позволю этому подонку снова издеваться над тобой.       Разговор с подругой подарил Гермионе ощущение облегчения — будто тугой узел, долгие годы стягивавший её грудь, наконец ослаб.       Но даже теперь она оставила часть правды при себе.       Гермиона предпочла не говорить о ещё одной встрече, что произошла этим вечером, и о тени, которую она могла бросить на её будущее.