Тьма под кожей

      Больница Святого Мунго. Там были места, которые для большинства казались холодными, чужими, пугающими. Высокие своды, тёмные коридоры, запах зелий, смешанный с чем-то медным, почти металлическим, что въедался в кожу, словно воспоминание. Стены, увитые паутиной старых заклинаний, гудели едва ощутимо, как будто здание само было живым, дышащим организмом, наблюдающим за каждым шагом.       Каждое утро Гермиона спешила сюда, оставляя Кассандру у школьных ворот, на ходу поправляя ей воротничок, в последний момент целуя в макушку.       В отделении проклятий воздух был другим. Густым, вязким, насыщенным чем-то чужим. Казалось, что сама тьма медленно сочилась по стенам, проступая сквозь щели в плитах пола, и оставляла после себя следы, которые не могли стереть ни заклинания, ни зелья.       Гермиона привыкла к этому. Там, где другие старались не задерживаться, она чувствовала… что-то непонятное, но настойчивое. Как будто тени этих проклятий звали её по имени, шептали в темноте: «Ты нас понимаешь. Ты наша».       Однажды, в один из таких вечеров, когда в отделении задержалась тишина, нарушаемая лишь треском ламп и шелестом страниц, к ней подошёл Брант — седой целитель с острым, пронизывающим взглядом. В его лице было что-то хищное, почти ястребиное, и, когда он говорил, голос звучал глухо. — Грейнджер, — негромко сказал он, и его тень легла длинной полосой по полу. — Ты опять здесь. В чёртовом сердце этого мрака.       Гермиона подняла глаза от книги с записями о древних проклятиях. Усталость отразилась в её лице, но голос остался ровным. — Кто-то должен это делать, Брант. Не все хотят работать с темнотой. К тому же, ты знаешь, это получается у меня лучше всего.       Он прищурился, опершись на стол, и его пальцы — тонкие, жилистые — постучали по обложке книги. — О да, твоя магия. Ты понимаешь, что с тобой происходит? С того дня, когда ты… остановила некротическое проклятие, никто так и не смог объяснить, как это вышло. Ты ведь и сама не знаешь, да?       Гермиона почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Воспоминание было острым, как осколок стекла в ладони: палата, крики, размытый силуэт больного, а затем — вспышка, когда её руки сами сложились в жест, слова сорвались с губ, а воздух наполнился чем-то холодным и хищным, отчего у других помутилось сознание. И всё прекратилось. — Нет, — ответила она тихо. — Я просто… знала, что делать. Как будто… внутри кто-то подсказал. — Источник, — почти шёпотом сказал Брант, и его взгляд потемнел. — Твой дар, Грейнджер, — не просто редкость. Это аномалия. У тебя предрасположенность к тёмным чарам. К проклятиям. Ты чувствуешь их, ты их слышишь. Поэтому тебя и оставили под наблюдением. Ты — редкость, и редкость опасная.       Он замолчал, а затем медленно отстранился, но взгляд задержался на ней, острый, изучающий, как если бы он смотрел не на коллегу, а на эксперимент, который может в любой момент взорваться.       Гермиона закрыла книгу и поднялась, выпрямив плечи. — Я осторожна. Я учусь. И пока я справляюсь.       Её голос звучал твёрдо, и в этом голосе было нечто новое — то, чего не было раньше. Не только уверенность. Решимость.       Брант кивнул коротко, и в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на уважение. — Помни, Грейнджер, — сказал он, уже уходя, — твой дар — это не только дар. Это и бремя. Не забывай об этом.       Поздним вечером, когда смена подходила к концу, Гермиона выбежала из здания Мунго, вдыхая прохладный влажный воздух Лондона. Магический барьер больницы гудел позади, как приглушённый орга́н, а улицы впереди утопали в дождевой дымке.       Она шла быстрым шагом к школе, где Джинни сидела на скамейке под навесом с Кассандрой, укрытой её плащом. Гермиона замерла на мгновение, глядя на них. Этот момент казался хрупким, как стекло — семья, хоть и не совсем полная, но настоящая. И в груди медленно поднималось чувство благодарности. — Спасибо. Я знаю: я часто прошу…       Джинни махнула рукой, улыбнувшись: — Заткнись и обними свою дочь, Грейнджер. И себя заодно.       Гермиона выдохнула, смех застрял в горле, но слёзы не вышли. Вместо этого она обняла Кассандру — крепко, всем телом, ощущая под руками тепло её тела.       И снова — этот странный, едва уловимый страх: сколько ещё она сможет удерживать этот хрупкий мир целым? Но сейчас… сейчас он был её. И она никому не позволит его разрушить.