Ангел в белой одежде

Обжигающие, влажные, полные болезненного обожания слова Лань Чжаня повисли в воздухе. И прежде чем последний слог достиг его сознания, прежде чем Шуай успел осознать, что происходит, сильные руки обхватили его сзади и неумолимо приподняли, усадив к себе на колени спиной к себе. Шуай ахнул, ощутив под своими ягодицами горячий, твёрдый член Лань Чжаня, который был напряжён до предела, пульсируя у его чувствительного входа. - Лань Чжань… — его протест был слабым, больше похожим на стон. Он инстинктивно попытался сдвинуться, но железная хватка на его бёдрах не позволила ему сдвинуться ни на сантиметр. - Тише, моя любовь — прошептал Лань Чжань, губы его касались уха Шуая, заставляя того вздрагивать. Одна рука крепко обнимала его за талию, прижимая к себе, тогда как другая скользнула между ног. Тёплые пальцы обхватили его член, всё ещё влажный от недавней близости. - Я просто хочу любить тебя. Всеми возможными способами. Нет, только не это... — умоляюще подумал Шуай, чувствуя, как теплые пальцы обхватывают его собственный член, всё ещё влажный и липкий от их предыдущего соития. Я не вынесу... Это сумасшествие. Но тело его, предательское и истосковавшееся по ласке, уже отвечало на прикосновения. Его пальцы начали размеренные, ритмичные движения. Шуай, несмотря на усталость и остаточную боль, не смог подавить тихий стон. Голова его откинулась на плечо Лань Чжаня, веки сомкнулись. Он ненавидел себя за эту отзывчивость, за то, как тело предательски отвечало на ласки даже сейчас. Лань Чжань чувствовал, как тот наполняется кровью в его руке, слышал учащённое дыхание. На его губах появилась лёгкая улыбка. Он мой. Весь. Даже когда борется, его плоть знает своего хозяина. - Нет... хватит... я больше не могу... — слабо протестовал Шуай, но голос его звучал прерывисто. Тело, измождённое и разбитое, предательски отзывалось на прикосновения, и по жилам вновь разливалось тепло. Лань Чжань лишь крепче прижимал его к себе. - Почему? — губы Лань Чжаня скользнули по его шее, а рука продолжала неумолимо двигаться. — Ты же чувствуешь, как загораешься для меня вновь. Твоё тело не умеет лгать, Сяо Шуай. Он покрывал его шею поцелуями, переходя к ключицам. — Люблю твоё упрямство... твои язвительные слова... и эту удивительную нежность, что скрывается за ними... Затем Лань Чжань изменил их положение. Одной рукой продолжая удерживать Шуая, другой он подложил под его бёдра несколько подушек, придав телу высокий, уязвимый изгиб. Затем опустил его на колени, прижимая плечи к матрасу. Сам же встал на колени позади. Так. Так лучше. Я должен видеть. Должен видеть всё. - Лань Чжань, нет... — Шуай попытался вырваться, но силы оставили его, а объятия были стальными. Голова кружилась, в висках стучало. Я не вынесу. Он разорвет меня. — Я не вынесу... - А я не могу остановиться — его шёпот был горячим и влажным у шеи Шуая. — Не могу, когда ты в моих руках, такой живой, такой настоящий. Вид, открывшийся перед Лань Чжанем, заставил его дыхание прерваться. Приподнятые подушками ягодицы, вся интимная, покрасневшая область была выставлена напоказ — беззащитная и прекрасная. Он смотрел, заворожённый, на следы своей страсти на его бёдрах: тёмные, отчётливые отпечатки пальцев на бледной коже, и его собственное тело горело потребностью вновь заявить о своих правах. Мой. Весь мой. Лань Чжань прижался к нему всем телом и без предупреждения, одним неумолимым движением, вошёл в него глубоко, до самого основания, заполняя до предела. Шуай закричал высоко, разбито, его тело затряслось от шоковой волны боли. Пальцы впились в простыни. И это было только начало. Лань Чжань не дал ему опомниться. Его бёдра пришли в движение короткими, резкими толчками, каждый из которых отзывался свежей волной жгучей боли. - А-а-а... хватит... — Шуай рыдал, пытаясь отползти, но Лань Чжань крепко держал его за бёдра. - Никогда — прошептал Лань Чжань в его ухо, и в этом слове была не грубость, а безумная нежность. Его губы коснулись влажного виска. - Никогда не будет хватит. Как я могу остановиться, когда ты так прекрасен? После очередного глубокого толчка Шуай, захлёбываясь слезами, выкрикнул последнюю угрозу: - Я... я всё расскажу Лань Цижэню! — его голос сорвался на визг. - Всё расскажу... как ты... а-а!.. как ты меня... Пусть... пусть прочтёт тебе все три тысячи правил... - Жалуйся — прошипел Лань Чжань, и его голос дрожал от страсти. - Напиши заявление. Его положат на мой стол... И я сам на каждом листе поставлю печать... вот так. Он вогнал себя в него с новой силой, подчёркивая свои слова. - Терпи — голос Лань Чжаня прозвучал хрипло, пока он замирал, давая Шуаю привыкнуть к полноте. Его губы не прекращали ласкать шею, шёпот смешивался с рыданиями. - Терпи, моя любовь. Ты примешь меня. Ты примешь всё, что я тебе дам. Потому что ты мой. Только мой. Эти слова, произнесённые с безжалостной нежностью, стали и приговором, и обещанием. И Лань Чжань принялся доказывать их на деле. Его движения, до этого резкие и отрывистые, начали меняться. Он не ослабил хватку, не уменьшил глубину проникновения, но ритм его приобрёл новую, ужасающую целеустремлённость. Он двигался теперь медленнее, но с неумолимой, исследующей настойчивостью. Каждый толчок был выверенным, каждый уход — неполным, оставляя в Шуае жгучее воспоминание о своей полноте, прежде чем вернуться и заполнить его снова. Казалось, Лань Чжань изучал его изнутри, запоминая каждую реакцию, каждый сдавленный вздох, каждое судорожное сжатие мышц. Что он там видит? — пронеслось в помутневшем сознании Шуая. Но тело его, уже наученное первым разом, начало сдаваться. Сперва это были лишь прерывистые всхлипы, но постепенно они начали меняться, становясь чем-то более глубоким и постыдным. Когда Лань Чжань входил особенно медленно, растягивая каждый момент проникновения, из груди Шуая вырывался влажный, вибрирующий стон: долгий и гортанный, будто его вытягивали из самой глубины его существа. А когда Лань Чжань отступал, почти полностью выходя, оставляя его пустым и жаждущим, Шуай издавал короткий, надломленный звук: нечто среднее между рыданием и мольбой, полное неподдельного отчаяния от этой потери. И тут же, при следующем толчке, его стон становился громче, выше, почти визгливым, когда его вновь заполняли до предела, заставляя чувствовать каждый прожилок и пульсацию внутри себя. Лань Чжань видел, как при каждом его движении покрасневшая, растянутая плоть сжималась, пытаясь удержать его, а затем снова раскрывалась, принимая его глубже. Видел, как по бёдрам Шуая стекали капли пота, смешанные со следами собственного семени. Видел, как всё тело Шуая, его напряжённая спина, впившиеся в простыни пальцы, откинутая в муке голова жило в едином ритме с этими влажными, интимными звуками. И в этом новом, методичном ритме, сквозь разодранную болью плоть начало пробиваться странное, глубинное тепло, с каждой минутой становясь всё навязчивее, всё слаще. Шуай пытался бороться, стискивал зубы, но его бёдра сами начали встречать толчки Лань Чжаня робкими, предательскими движениями. Наблюдая за этой картиной, за тем, как его тело подчиняет себе другое, как оно заставляет его рождать эти развратные, полные покорности звуки, Лань Чжань чувствовал, как его собственная одержимость достигает предела. Дыхание его стало тяжёлым и прерывистым. Он не мог больше просто смотреть. Ему нужно было прикоснуться, нужно было почувствовать эту горячую кожу под своими губами. Он наклонился, и его губы, наконец, прижались к влажному виску Шуая. Его толчок стал глубже, резче, а сквозь этот хор прерывистых стенаний Шуай услышал надтреснутый, пьяный от желания шёпот у своего уха: - Видел бы ты сейчас себя... Видел бы то же, что вижу я... Шуай, опьянённый и болью, и этой внезапной властью над его реакцией, не унимался, его голос стал выше, язвительнее: - Зеркала... в Облачных Глубинах... что, запрещены? Или... а-а-х!... или тебе просто... в голову не приходило... взять и окружить себя ими... чтобы... таращиться на меня... со всех сторон? От этой дерзости, от этого шокирующего и до неприличия точного попадания в суть его одержимости, Лань Чжаня будто током ударило. Ответом стал резкий, почти болезненный рывок бёдрами, вгоняющий его в Шуая до самого предела и низкий стон. - Запрещено всё, что может отвлечь от пути — выдохнул он, губы его обжигали кожу Шуая под ухом. - Но смотреть на тебя... это не отвлечение. Это - созерцание. Но Шуай, опьянённый и болью, и этой внезапной властью над его реакцией, не унимался, его голос стал выше, язвительнее: - Что, Ханьгуань-цзюнь? Ответа нет? Неужели в ваших... в ваших драгоценных правилах... нашёлся-таки пункт... против зеркал? Новый толчок, ещё более властный, вогнал воздух обратно в его лёгкие. Лань Чжань прижался к нему всем телом, его рука снова обхватила его член, и это двойное вторжение — сзади и спереди — заставило Шуая выгнуться в немом крике. - Зеркала... — прошипел Лань Чжань, его голос был густым от страсти — отражают лишь форму. А я... — он вогнал себя в него с новой силой — вижу суть. Твою суть. И она прекрасна. Лань Чжань впился губами в его губы, заглушая насмешку. Каждый толчок теперь был властным утверждением, что никакие правила не имеют значения, когда дело касается их двоих. Воздух наполнился влажными хлопками кожи о кожу, смешавшимися с прерывистыми стонами Шуая, в которых уже явственно проступали нотки пробуждающегося против его воли наслаждения. И тогда, на пике этого противоречия, когда тело уже предательски горело, а ум цеплялся за обиду, — Шуай выдал свою самую острую шпильку. Почти теряя сознание от нахлынувших ощущений, он прохрипел в подушку: - Если... если твой дядя... а-а-а!... узнает, что его племянник... ведёт себя как... как животное... он... он посадит тебя... в клетку для свиней... вместе со мной... Это стало последней каплей. Идея быть запертым с ним, быть приравненным к нему, быть его парой даже в клетке, вызвала в Лань Чжане финальный, ничем не сдерживаемый шторм. Низкое рычание вырвалось из его груди, и он пригнул Шуая ещё сильнее к матрасу, его движения стали властными, резкими, доводящими до исступления. - Молчи — рычал он, но это звучало как самое сокровенное признание. Его бёдра встречались с телом Шуая с новой силой, в такт его словам. - Ты уже в клетке. В моей. И я никуда не выпущу. Никогда. Эти слова стали последней каплей, сломавшей всякое сопротивление. Тело Шуая больше не принадлежало ему. Им управляли эти толчки, этот голос, эта всепоглощающая близость. Рука Лань Чжаня переместилась вперед, снова сжимаясь вокруг члена Шуая. Но теперь ее движения были властными, требовательными, работающими в идеальном ритме с толчками его бедер. - Нет... я... — попытался было протестовать Шуай, но его голос превратился в сплошной, беспомощный стон. Я не могу... не могу больше бороться... Он был зажат между двумя наслаждениями: неумолимыми, глубокими движениями сзади и быстрой, целенаправленной работой руки спереди. Боль окончательно растворилась, ее место заняло всепоглощающее, пульсирующее напряжение, сжимающее низ его живота. Мир сузился до этого тела, прижимавшего его к матрасу, до этого члена, разрывающего его изнутри, и до этой руки, вытягивающей из него душу. Его слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как запах их тел. И в этой тишине, нарушаемой лишь влажными звуками их соединения, Шуай нашёл последние силы для протеста. - Довольно... — его голос был хриплым шёпотом, больше похожим на стон. В ответ Лань Чжань лишь глубже вошёл в него, заставив Шуая выгнуться. - Довольно? — повторил Лань Чжань, и в его голосе прозвучала тёмная усмешка. - Для меня — нет. Никогда не будет довольно. Его пальцы сжались, движение стало требовательным, безжалостным. Шуай застонал, пытаясь вырваться, но это было бесполезно. - Кончай — приказал Лань Чжань, его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Его собственные движения стали резче, хаотичнее, контроль таял с каждой секундой. - Кончай. Сейчас же. Это был приказ, которого его тело не могло ослушаться. Волна за волной, жаркая и неостановимая, удовольствие накатило на него, вырываясь наружу с долгим, сдавленным криком, больше похожим на стон освобождения. Его тело затряслось в судорогах, семя горячими толчками выплескиваясь на простыни и на руку Лань Чжаня. Внутренние мышцы, уже чувствительные и возбужденные, судорожно сжались вокруг члена Лань Чжаня с невероятной силой. Это сжатие, эта внезапная, обжигающая пульсация стали для Лань Чжаня последним толчком. С низким, глубоким стоном, вырвавшимся из самой его груди, он вогнал себя в Шуая в последний раз, до самого предела, и замер, его собственное тело выгнувшись в дугу. Горячая влажность, заполнившая Шуая, стала финальным аккордом их безумия. Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, выравнивающимся дыханием. Оба лежали, совершенно обессиленные, соединенные еще на несколько последних мгновений, пока Лань Чжань медленно, чтобы не причинить боли, не вышел из него. Он рухнул рядом, его рука все еще лежала на бедре Шуая. В комнате пахло сексом, потом и ними. Шуай лежал неподвижно, не в силах пошевелиться. Внутри всё горело и ныло, а по щекам текли тихие, бессильные слезы. Он ненавидел ту легкость, что разливалась по его измученным членам, предательское, всепоглощающее удовлетворение, смешанное со стыдом и физической опустошенностью. Что он со мной сделал? Кто я после этого? Лань Чжань медленно повернулся к нему. Мой. Весь мой. Его золотые глаза были темными, пустыми от усталости, но в их глубине все еще тлели угольки неутоленной одержимости. Он видел, как по бледной коже спины Шуая стекают капли его семени, смешанные с потом, и это зрелище вызывало в нём глухое, первобытное удовлетворение охотника, оставившего свою метку. Видел, как мелко дрожат его плечи. Он медленно наклонился к нему, приблизил лицо к затылку Шуая, и его голос прозвучал тихо, без привычной стальной твердости, но с той же неумолимой прямотой, что и всегда. - Как ты? Его дыхание, всё ещё немного учащённое, касалось кожи Шуая, когда он ждал. Он ждал с тем же бесконечным, пугающим терпением, с каким входил в него неумолимо и неотступно. Шуай не ответил. Его молчание было красноречивее любых слов. Лань Чжань не настаивал. Не требовал. Он лишь медленно выдохнул, и этот выдох был таким же тяжелым, как и всё в этой комнате. Затем его рука легла на его голову, пальцы вплелись в спутанные, влажные волосы. - Я знаю — произнес Лань Чжань тихо, и в этих двух словах было странное понимание. Он знал о той буре, что бушевала внутри Шуая. Его пальцы начали медленно расчесывать спутанные пряди. Касание было одновременно и навязчивым, и успокаивающим. - Боль пройдет — заявил он, и это не было утешением. Это была констатация факта. Он наклонился еще ближе, и его губы почти коснулись кожи у виска Шуая. - И когда она пройдет... ты будешь чувствовать только наслаждение. Его рука скользнула с волос на затылок, мягко, но недвусмысленно направляя его лицо в свою сторону. Шуай сопротивлялся, слабо, безнадежно, но упрямство Лань Чжаня было сильнее его измождения. И когда их взгляды наконец встретились: заплаканные, полные ярости и обиды глаза Шуая и темные, неотрывные глаза Лань Чжаня, Шуай выдохнул с надрывом. Голос его был хриплым, сдавленным, но слова прозвучали с вызовом, который он сам едва мог поддержать. - Прекрасно — просипел он. — Совсем не больно. Просто замечательно. Как понедельник в Облачных Глубинах. Он видел, как в глазах Лань Чжаня что-то вспыхнуло. Искра, которая увидела вызов. Признание, спрятанное за шипом. Да, ты довел меня до конца. Да, мое тело предалось тебе. Но я не сломлен. Лань Чжань позволил себе ту самую крошечную, едва заметную улыбку. Но на этот раз в его глазах, над темной бездной удовлетворения, запыхтелся тот самый огонек предвкушения, азарт охотника, который учуял, что добыча еще полна жизни. - Врун — тихо сказал он, и палец его провел по мокрой от слез щеке Шуая. - Но твое вранье... становится все интереснее. Его взгляд скользнул вниз, по его спине, к месту, где они только что были соединены, и в его голосе, когда он снова заговорил, появилась обжигающая, интимная нота: - Если вранье так сладко сходит с твоих губ... то каким же будет твой искренний крик в третий раз? Он не ждал ответа. Он просто смотрел, и в его золотых глазах горела та самая опасная, неутолимая уверенность, что обещала: это не конец. Это лишь передышка. - Третий раз? — голос Шуая дрогнул от ярости, а не страха. Он остро чувствовал, как ноет всё тело, как пульсирует воспалённая плоть. Шуай резко дёрнулся, пытаясь отползти, но железные руки мгновенно прижали его к кровати. - Ненасытный демон! — выдохнул он, глаза сверкали бешенством. В ответ Лань Чжань лишь мягко коснулся губами его вздрагивающего века, затем перешёл к виску, заставляя того зажмуриться. - Тебе мало того, что ты сделал? Мало того, что я... — Шуай сглотнул, чувствуя, как горит лицо от стыда за свои же стоны, — ...что я уже дважды... Нежные губы скользнули по его щеке, прерывая речь, задерживаясь у уголка губ в дразнящем, недоделанном поцелуе. - Я едва могу двигаться! Каждый мускул кричит от боли! А ты... — его голос сорвался, когда Лань Чжань приник губами к его горлу — ...ты уже планируешь следующий раунд?! Лань Чжань наблюдал за этой вспышкой с неизменным спокойствием, его губы продолжали своё медленное путешествие по шее Шуая, что лишь сильнее раскаляло того. - И что ты сделаешь, а? — продолжал он, уже почти крича, когда Лань Чжань припал к ключице, оставляя влажный след. - Привяжешь меня? Будешь пить мою боль вместо вина? Напоишь снова, чтобы я не сопротивлялся? - Привязывать? — наконец произнёс Лань Чжань, его низкий голос звучал обманчиво мягко. Он медленно провёл пальцами по внутренней стороне бедра Шуая, чувствуя, как то вздрагивает, в то время как его губы нашли чувствительное место за ухом. - Зачем, когда твоё тело само тянется ко мне? Даже сейчас. Лань Чжань смотрел на него с улыбкой, в которой было нечто первобытное. Он медленно провёл языком по тому месту на шее, где яростно стучал пульс Шуая, затем вернулся к его губам, но не для поцелуя, а чтобы провести кончиком языка по нижней губе. - Или... — он наклонился так близко, что губы почти коснулись уха, оставляя лёгкий поцелуй на мочке — ты хочешь, чтобы я привязал тебя? Чтобы была причина кричать громче? Его слова повисли в воздухе, смешивая вызов с обещанием. Шуай замер, понимая, что любое движение было бы признанием. Признанием того, что эта опасная игра заходит гораздо дальше, чем он готов был признать, а губы Лань Чжаня продолжали своё тихое опустошение, выжимая из него последние остатки сопротивления.