Ангел в белой одежде

Воздух в комнате был густым и тяжёлым, словно его можно было резать ножом. Он был наполнен невысказанными словами, обидой и стыдом. Шуай чувствовал исходящее от Лань Чжаня тепло и ненавидел себя за то, что его тело, привыкшее за эти недели к утренним прикосновениям, предательски скучало по ним. «Он смотрит на меня как на мину, — думал Шуай, впиваясь взглядом в узор на ширме. — А я на него — как на часового. И мы оба заложники этой дурацкой шелковой границы. И самое дурацкое... мне до сих пор хочется перевернуться и уткнуться носом в его шею. Но гордость не позволяет. Не позволяет даже пошевелиться». Когда солнце окончательно поднялось, Лань Чжань беззвучно поднялся. Его движения были бесшумными и отточенными, как всегда, но в них не было прежней плавной уверенности. Он налил в две пиалы горячего чаю и поставил одну из них на низкий столик рядом с кроватью Шуая. Он не сел рядом, не сказал "пей». Он просто оставил и отошел к окну, давая тому пространство, которого просил Шуай. Шуай медленно сел. Он видел напряженную спину Лань Чжаня в оконном проеме. Он взял пиалу, но каждый глоток давался с трудом. Он чувствовал не только обиду, но и глупое, детское разочарование. Ему хотелось, чтобы Лань Чжань обернулся. Хотелось, чтобы он нарушил это молчание. Но он сам загнал себя в эту ловушку, и теперь гордость не позволяла ему сделать первый шаг. Тишину разрезал четкий, почтительный голос за дверью. - Ханьгуань-цзюнь, старейшина Лань Цижэнь просит вас и Цзян Сяо Шуая к себе. Лань Чжань кивнул, не оборачиваясь. Шуай молча встал, его лицо было маской отстраненности. Они шли по коридорам Облачных Глубин, разделенные расстоянием в два шага и воздух между ними, казалось, звенел от напряжения. Кабинет Цижэня был таким же минималистичным и холодным, как и его хозяин. Старейшина сидел за столом, его пронзительный взгляд скользнул по Лань Чжаню, а затем остановился на Шуае. - «Канон Внутреннего Сада», — начал Цижэнь без предисловий, положив перед собой свиток. - Некоторые из предложенных там методик не лишены смысла. В частности, твои заметки о блокировках ци, Цзян Сяо Шуай. Шуай почувствовал, как в груди шевельнулась искорка интереса, но он тут же погасил ее. - Ванцзи, — Цижэнь перевел взгляд на племянника, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. - Твое решение оставить его здесь и направить его энергию в ученое русло было верным. Его ум, при всей его хаотичности, начинает приносить ощутимые плоды. Ты правильно распорядился его потенциалом. Слова обожгли Шуая, как раскаленное железо. Его снова оценили. Обсудили. Решили за него. «Потенциал». «Плоды». «Распорядился». Словно он был вещью, инвестицией, чьи дивиденды наконец-то начали поступать. Кровь ударила в виски и он сжал кулаки, чувствуя, как гнев пульсирует в его пальцах. Он не слышал, что говорили дальше. Он видел, как Лань Чжань почтительно склонил голову в ответ старейшине, и это зрелище вызвало в нем приступ тошноты. Он был просто удачным «проектом» Ханьгуань-цзюня. Дверь в покои закрылась с тихим, но чётким щелчком, словно опустилась последняя защёлка в клетке. Воздух внутри замер, густой и неподвижный, наполненный невысказанным. Шуай остановился у порога, его спина была напряжена. Он не оборачивался, глядя в стену перед собой. - «Правильно распорядился потенциалом», — тихо, почти задумчиво произнёс он. Слова повисли в тишине, острые и отравленные. - Интересно, что входит в это «распоряжение»? Кормить, поить, выводить на прогулку под присмотром? Или есть ещё пункты? Может, в твоих безупречных правилах где-то прописано, как именно следует «распоряжаться» людьми? Или это привилегия Ханьгуань-цзюня решать судьбы по своему усмотрению? Лань Чжань, снимавший наручные наплечники, замедлил движения. Он почувствовал начало, но ещё не понимал масштаба. Его пальцы на мгновение застыли на пряжке. - Он признал твои заслуги, — ответил он ровно, отставляя в сторону деталь доспехов. - Разве не к этому ты стремился? Разве не признания ты хотел? - Признания? — Шуай медленно повернулся. На его лице играла кривая, невесёлая улыбка. - О да, я его получил! Получил, как хорошо обученная собака получает лакомство за выполненную команду! «Молодец, Цзян Сяо Шуай! А теперь сиди смирно и не порть своим видом безупречный порядок Облачных Глубин!» Я для них всё тот же чужак, просто теперь я твой чужак! Твоя личная обуза, которую ты, такой молодец, сумел пристроить с пользой! - Цзян Сяо Шуай, — в голосе Лань Чжаня впервые прозвучало предупреждение, низкое и холодное. Его брови чуть сдвинулись. - Ты искажаешь смысл. И оскорбляешь не только меня, но и старейшину. Он был сейчас подобен дикому коту, который, загнанный в угол, шипел и выгибал спину, готовый броситься в атаку. Его язвительность, обычно служившая щитом, теперь стала оружием, и он целился точно в самые уязвимые места. - О, я оскорбляю? — Шуай сделал шаг вперёд, его глаза сверкали ядовитым блеском. - А что такое, по-твоему, вот это вот всё? Эти взгляды, полные снисходительного одобрения? Эта похвала, которую я получаю только потому, что ты позволил мне её получить? Ты думаешь, я не вижу? Ты не защищаешь меня, ты присваиваешь! Я стал ещё одним трофеем в твоей коллекции, Лань Чжань! Ещё одним доказательством твоей праведности и силы! Смотрите все, даже такое падшее создание можно приручить, если приложить достаточно усилий! Лань Чжань отшатнулся, будто от физического удара. Его лицо побелело, а глаза расширились от шока. Никто. Никогда не осмеливался говорить с ним так. - Ты... не имеешь права, — его голос стал тихим и опасным. - Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти... Без моего решения тебя бы здесь не было. Ты забываешь о своей изначальной позиции здесь. - О, я прекрасно помню свою «позицию»! — голос Шуая взвизгнул, срываясь на пол-октавы. - Пленник. Диковинка. Проблема, которую ты взялся решить. И теперь твой личный проект! И знаешь что? Мне осточертело быть твоим проектом, Лань Чжань! Мне надоело, что ты смотришь на меня сверху вниз, как на неудачный чертёж, который можно поправить, переделать, «направить»! Ты окружил меня стенами не для того чтобы защитить, а для того чтобы запереть! И самый ужасный засов на этой клетке это твоё собственное высокомерие, твоя уверенность, что ты всегда прав! Его слова лились как медленная, едкая кислота, разъедая привычные устои их общения. Лань Чжань смотрел на него, и первоначальное удивление постепенно сменялось нарастающим раздражением. Он видел не просто обиду, а нечто более глубокое и опасное — вызов самой основе его власти. Лань Чжань слушал, и его собственное терпение, выкованное годами дисциплины, начало давать трещины. Это был не просто бунт. Это было отрицание всего, что он для него делал - Молчи! — рёв Лань Чжаня оглушил комнату. Его привычный контроль рухнул. - Всё, что я делал, я делал для тебя! Каждое нарушенное правило, каждый риск, на который я шёл! Каждое твоё дерзкое слово, каждый вызывающий взгляд всё это бумерангом возвращалось ко мне! Я покрывал тебя! Я ручался за тебя своей репутацией! Я вступил в конфликт со своим кланом ради тебя! А ты... ты называешь это высокомерием?! - ДА! — закричал Шуай в ответ, его лицо исказилось от гнева и боли. Слёзы, которые он отчаянно сдерживал, наконец потекли по его щекам. - А я разве просил тебя ручаться? Я никогда не просил тебя быть моим щитом! Я хотел быть просто собой! Рядом с тобой! А не быть вечным должником, обязанным благодарностью за каждую крупицу твоего внимания! Ты не защищаешь меня, ты контролируешь! И знаешь что?.. — он сделал шаг назад, к двери, его голос стал тихим и разбитым, — ...я предпочёл бы быть изгнанным. Чувствовать себя свободным изгоем, чем благодарным рабом в твоей позолоченной тюрьме. Я больше не могу этого выносить! Последняя фраза повисла в воздухе, звенящая и окончательная. Шуай, дрожа всем телом, больше не мог стоять там. Он резко развернулся и выбежал из покоев, хлопнув дверью с такой силой, что по стене пробежала трещина. Лань Чжань остался стоять один, его кулаки были сжаты до белизны, а в ушах стоял оглушительный рёв крови и эхо последних слов. Он чувствовал, как что-то важное и хрупкое разбилось вдребезги, и виной тому был не только гнев Шуая, но и его собственная глухота. Он был окружён осколками их доверия, и самый острый из них торчал у него в сердце. Шуай выбежал из покоев, и его ноги сами понесли его вперёд, подальше от этого места, от этого давящего чувства, от собственных слов, которые жгли ему губы. Он не видел куда бежит, пока не оказался на пустынной тренировочной площадке. Воздух здесь пах пылью и солнцем, и он жадно глотнул его, пытаясь очистить лёгкие от удушья обиды. Он схватил первую попавшуюся деревянную тренировочную пару и начал наносить удары по манекену. Сначала просто так, чтобы выплеснуть адреналин, но с каждым ударом в памяти всплывали обрывки ссоры. «Распорядился!» — Удар. Дерево глухо стукнулось. «Трофей!» — Ещё удар, с разворота. Щепки полетели от манекена. «Позолоченная тюрьма!» — Третий удар, вложенный во всю силу отчаяния. Древо тренировочного манекена с треском сломалось пополам. Шуай стоял, тяжело дыша, с обломком в руке, глядя на изуродованный манекен. Физическое усилие не принесло облегчения. Внезапно позади него раздался спокойный голос: - Кажется, этот манекен ничем не заслужил такой участи. Шуай вздрогнул и резко обернулся, застыв в защитной позе. Перед ним стоял Лань Сичэнь. Его белые одежды были безупречны, а на лице играла привычная мягкая улыбка, но в глазах читалась лёгкая озабоченность. - Оставьте меня, — прошипел Шуай, отступая на шаг. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Сичэнь не двигался с места, его взгляд скользнул по сломанному манекену, по вспотевшему, разгорячённому лицу Шуая, по его влажным от слёз ресницам. - Ты дрожишь, — заметил он мягко. - И я не уверен, что сейчас подходящее время для тренировок. Позволь проводить тебя назад. - НЕТ! — отрезал Шуай, и в его голосе прозвучала та же отчаянная нота, что и в ссоре с Лань Чжанем. - Я никуда не пойду! Я не хочу... — он запнулся, не в силах выговорить имя, — ...никого видеть! Он видел, как взгляд Сичэня стал более пристальным, изучающим. Казалось, этот человек видел его насквозь, видел всю бурю, бушующую внутри. - Хорошо, тогда, возможно, тебе просто нужно отвлечься. Выпустить пар. Но давай обойдёмся без дальнейшего уничтожения имущества клана. Он снял с подставки две простые деревянные пары для рукопашного боя и протянул одну Шуаю. - Покажи мне, чему ты научился. Без лишней ярости. Шуай почти машинально взял пару. Мыслей в голове не было, только сплошной белый шум обиды и гнева. Он не стал ждать, не занял стойку, не думая, бросился на него. Он не сражался - он изливал свою боль, свой гнев, своё отчаяние через каждое движение. Его атаки были яростными, быстрыми, но совершенно бесформенными. Сичэнь парировал их с лёгкой, почти небрежной грацией. Он не атаковал, лишь уворачивался и блокировал, его движения были плавными и экономичными. - Успокой дыхание, — тихо сказал он, отводя в сторону очередной слепой удар. - Гнев ослепляет и забирает силы. Ты бьешься, будто пытаешься сокрушить не меня, а что-то внутри себя. Но Шуай не слышал. Слова доносились до него как сквозь толстое стекло. Каждый удар был попыткой выбить из себя память о глазах Лань Чжаня, полных сначала шока, а затем ярости. Он хотел, чтобы боль в мышцах заглушила боль в душе. В очередном слепом рывке он с силой рванулся вперёд, его тело развернулось, ступня поскользнулась на утрамбованной земле, и он с громким щелчком почувствовал, как его плечо выскакивает из сустава с резкой, обжигающей болью. Острая боль, настолько яркая и внезапная, что на мгновение перекрыла всё остальное. Он рухнул на колени, вскрикнув и схватился за плечо, его лицо исказила гримаса агонии. Мир поплыл перед глазами. Сичэнь мгновенно оказался рядом на коленях. - Не двигайся! — его голос прозвучал резко и властно, совсем не похоже на его обычную манеру. - Ты вывихнул его! Шуай, задыхаясь, закатил глаза, пытаясь сфокусироваться на лице Сичэня. Сквозь туман боли он прошептал, полный отчаянной мольбы: - Всё равно... не зови его... прошу... В его глазах читался не только шок от травмы, но и панический страх. Он не хотел, чтобы Лань Чжань видел его сломленным, слабым, жалким, валяющимся в пыли. Не сейчас. Не после той ужасной ссоры. Это было бы последним унижением. В этот момент к ним подбежал запыхавшийся ученик. - Старейшина Лань! Ханьгуань-цзюнь был срочно отозван советом старейшин! Сичэнь бросил быстрый, оценивающий взгляд на Шуая и увидел, как по его бледному, залитому потом лицу пробежала сложная гамма эмоций. Не облегчение, а обида, что его даже не ищут, смешанная со стыдливым, болезненным удовлетворением, что не придётся видеть это разгневанное или, что хуже, разочарованное лицо. - Ясно, — кивнул Сичэнь ученику, его лицо вновь стало невозмутимым. - Придётся мне самому. Это будет больно. Постарайся не кричать слишком громко. Он действовал быстро и профессионально. Одна рука зафиксировала плечевой пояс, другая резко и точно вправила сустав на место. Раздался щелчок, который принёс новую волну тошноты и головокружения. Шуай не сдержал короткого, сдавленного крика, и на мгновение всё потемнело у него перед глазами. Когда мир прояснился, он увидел серьёзное, сосредоточенное лицо Сичэня прямо перед собой. - Всё, — констатировал Сичэнь, его голос снова стал мягким. - Теперь можешь ненавидеть меня, если хочешь. Но тебе категорически нельзя двигать этой рукой. Тебе нужен покой. Осторожно помогая Шуаю подняться, Сичэнь молча проводил его обратно в покои. Они шли медленно, и Шуай чувствовал каждый камешек под ногами, каждое движение отзывалось глухой, пульсирующей болью в плече. Он шёл, сгорбившись, прижимая здоровую руку к больному месту, стараясь не выдать всей глубины своего страдания. Он стиснул зубы, глотая стоны, и смотрел прямо перед собой, надеясь, что его лицо не выражает ту вселенскую усталость и боль, что разрывали его изнутри. Он не проронил ни слова о причине своего состояния, о ссоре. Он просто шёл, и Сичэнь, казалось, понимал это и не давил. В покоях Сичэнь усадил Шуая на край кровати, его движения были бережными. Он достал из резного шкафчика баночку с густой, ароматной мазью, пахнущей полынью и другими, незнакомыми Шуаю травами. - Вот, — он протянул её Шуаю. - Это снимет отёк и утихомирит боль. Её нужно тщательно, но аккуратно втереть. Он сделал паузу, глядя прямо на Шуая. - Пусть Ванцзи сделает это, когда вернётся. Его ци лучше направлена для такой работы. Шуай взял прохладную баночку, стараясь, чтобы его пальцы не дрожали. Он уставился на неё, словно пытаясь прочесть ответ на все свои вопросы в причудливых узорах на лакированной поверхности. - Справлюсь и сам, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону, в пустой угол комнаты. Его голос прозвучал глухо и безнадёжно. Лань Сичэнь мягко, но настойчиво покачал головой. - Иногда позволить другому о себе заботиться = это не слабость, — его голос был тёплым и спокойным. - Это мужество довериться. Особенно тому, на кого ты зол. Он... Ванцзи... он будет очень винить себя, узнав, что не смог помочь тебе в такой момент. Дай ему этот шанс. Дай ему возможность исправить то, что, как ему будет казаться, он сломал. Сказав это, Сичэнь развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой, не дожидаясь ответа, оставив Шуая наедине с баночкой мази, ноющей болью и тяжёлыми мыслями. Прошло несколько долгих часов. Солнце за окном уже клонилось к закату, окрашивая комнату в золотистые сумеречные тона. Боль в плече из острой превратилась в тупую, ноющую, становясь особенно невыносимой при каждом неловком движении. Шуай так и сидел на краю кровати, так и не сдвинувшись с места. Гордость, упрямство и обида вели в нём яростную войну с трезвым пониманием и физической немощью. «Сам, я всё должен делать сам» - твердил ему внутренний голос, звучавший как эхо его же крика. Но сама мысль о том, чтобы дотронуться до распухшего, болезненного сустава, вызывала у него приступ тошноты и холодный пот. Сжав зубы, он всё же решился. Он взял баночку, с трудом отвинтил крышку дрожащими пальцами. В воздухе запахло концентрированной горечью трав. Он выдавил немного тёмной, густой мази на кончики пальцев и зажмурившись, попытался дотянуться до больного плеча. Движение было неуклюжим, угловатым. Он не видел, что делает, не мог рассчитать силу. Пальцы грубо ткнулись в самый центр боли и он не сдержал сдавленного, хриплого стона. Его лицо исказила гримаса, он побледнел ещё больше, а на лбу выступили капельки пота от усилий и мучений. Он сидел, сгорбленный, беспомощный, с неестественно вывернутой рукой, пытаясь совершить невозможное, и в этот момент был похож на раненого птенца, пытающегося выпрямить сломанное крыло. Именно в этот момент дверь бесшумно отворилась. На пороге стоял Лань Чжань. Он вернулся. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на Шуае, он увидел бледного, с искажённым болью лицом, с дрожащими, испачканными мазью пальцами, с его сгорбленной, полной отчаяния позой. На лице Лань Чжаня на мгновение отразилась стремительно нарастающая волна вины и за ней холодный и бездонный ужас. Он переступил порог и быстрыми, решительными шагами подошёл к кровати. - Дай — его голос прозвучал тихо, но с неоспоримой, привычной твёрдостью. Он не спрашивал. Он протянул руку, и его пальцы были устойчивыми, в отличие от дрожащих пальцев Шуая. Шуай вздрогнул, словно его ударили током, и резко отвёл взгляд, уставившись в узоры на одеяле. Его уши горели от стыда. - Я справлюсь сам, — пробормотал он, но в его голосе было только усталое детское упрямство. - Не надо. Лань Чжань не стал спорить. Он не стал читать нотаций. Он просто взял баночку из его ослабевших, податливых пальцев. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым. - Нет, не можешь. И не должен. Он сел рядом на кровать и наклонился, набрав мазь на кончики своих длинных, изящных пальцев и начал осторожно, с невероятной нежностью втирать её в распухший, горячий сустав. Его пальцы были тёплыми и удивительно ловкими, они знали, куда надавить, чтобы разогнать застой, а где лишь слегка коснуться, чтобы не причинить лишней боли. Долгая, тяжёлая пауза повисла в воздухе, наполненная лишь их прерывистым дыханием и густым, терпким ароматом лечебных трав. Шуай сидел с закрытыми глазами, его тело постепенно, против его воли, расслаблялось под этим настойчивым, но целительным прикосновением. Гнев и обида всё ещё клокотали где-то глубоко внутри, но они медленно отступали, подавленные простым, физическим облегчением, которое разливалось по его телу вместе с теплом от мази и от рук Лань Чжаня. - Ненавижу, когда ты прав — наконец сдавленно выдохнул он, не открывая глаз. Слова прозвучали глухо, но в них уже не было прежней ядовитости. - Я знаю — так же тихо ответил Лань Чжань, не прекращая своих размеренных, точных движений. Ещё одна пауза, более глубокая и протяжная. Шуай проглотил комок, вставший в горле. Сказать следующее было невероятно трудно. - И ненавижу... что это помогает — он прошептал, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность. Он имел в виду не мазь, а его заботу, его прикосновения, это молчаливое, упрямое внимание, которое он оказывал, несмотря на всё, что было сказано. Лань Чжань на секунду замер, его пальцы чуть сильнее, почти судорожно, прижались к коже, будоражущей больной сустав, а затем снова продолжили своё методичное дело, будто стараясь втереть в него не только мазь, но и это неловкое признание. - Мне всё равно. Главное, чтобы боль ушла. Когда он закончил, он аккуратно закрыл баночку и поставил её на тумбочку. Он вытер пальцы чистой тканью и тишина снова стала напряжённой. Шуай глубоко вздохнул и, наконец, открыл глаза, глядя в залитый закатным светом оконный проём. - Ты помнишь своё обещание? — его голос прозвучал глухо, лишённый прежнего огня. - Про ярмарку? Лань Чжань, поправлявший складки своего белого халата, замер. Он повернул голову, глядя на профиль Шуая, на повязку, туго стягивающую его плечо. - Помню — ответил он просто. - Плечо... сейчас слишком болит — продолжил Шуай, с трудом подбирая слова, словно каждое давалось ему пересиливая себя, заставляя гордость отступить перед здравым смыслом и усталостью. - И я... я не в духе. Если ты не обидишься, может, лучше в другой день? Это не был отказ. Это было первое неловкое предложение компромисса. Лань Чжань смотрел на его профиль, на напряжённые мышцы шеи. Он видел усталость в его позе, слышал её в его голосе. Он кивнул, коротко и чётко. - Хорошо. В другой день. Эти простые слова повисли в воздухе, как первое за долгое время перемирие. Как обещание, отложенное, но не отменённое.