Ангел в белой одежде

Мысли Шуая: Тишина в комнате была оглушительной, как после взрыва. Дверь, захлопнувшаяся с такой силой, что задрожали стены, оставила после тяжёлый удушливый запах. Шуай стоял посреди комнаты, дрожа от ярости, его кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони. Чудовище! Да, именно чудовище! Мысль вырвалась наружу, обжигающая и ядовитая. Он был вне себя от гнева, от унижения, от этой грубой стены, которую Лань Чжань возвёл между ними. Но даже сквозь этот шквал пробивалось другое чувство — он видел его глаза. И он, Шуай, в своём ослеплении, проигнорировал это. Что там произошло? Что за "не моё дело"? Он сжал кулаки, чувствуя, как беспомощность смешивается с яростью. Разве то, что происходит с ним, не касается меня? После всего? После ночей в одной комнате, после его молчаливой заботы, после... после того, как его губы еще сегодня утром были в сантиметре от моих? Он в бессилии пнул ногой пустой стул и грохот на мгновение заполнил пустоту. Но адреналин тут же схлынул, сменившись давящим чувством вины. Он медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Холод от дерева проникал сквозь тонкую ткань одежды. Я требовал внимания, как капризный ребёнок, когда он вернулся с войны. Упрекал его в чёрствости, не пытаясь понять, что он только что пережил. Я видел кровь на его одеждах... и думал только о своих чувствах. Воспоминание о Го Чен Юе нахлынуло неожиданно. Тёплый, ровный, как спокойная вода. Тот всегда умел оставлять свои проблемы за порогом. Даже в редкие моменты настоящих кризисов, он никогда не позволял напряжению или усталости выплёскиваться на Шуая. Он приходил, отряхивал с себя все тревоги и становился тем же мягким и внимательным человеком. Его мир не знал этих внезапных ураганов, после которых оставалась выжженная земля молчания. А Лань Чжань... он другой. Его мир состоит из долга и клинков. И я, своим эгоизмом, требовал, чтобы он отложил свой меч и занялся моими душевными ранами. Как же я был наивен. Я почему-то решил, что все в этом мире должны быть похожи на Го Чен Юя — что каждый человек обязан отставлять в сторону свои бури, чтобы не задеть меня. Я свято верил, что имею право на ту же предсказуемую нежность, на ту же мягкость, что прячет все свои острые углы. Горькое прозрение обожгло его изнутри. Он представил себя на месте Лань Чжаня - измотанного, пропахшего кровью, а тут он, Шуай, с своими претензиями и обиженным видом. Какой же я был слепой. Я ждал, что он будет угадывать мои настроения, как это делал Го Чен Юй, читать мои взгляды и вовремя подставлять плечо. Но Лань Чжань не гадалка. Он человек действия, привыкший к прямым приказам и стойким предупреждениям. А я... я подошёл к нему ждал, что он, сквозь свою усталость, разберётся в клубке моих обид. Может, я и правда не пойму. Не пойму тяжести его ноши. И своим криком я лишь доказал, что я ещё одна проблема, с которой ему приходится иметь дело. Шуай тяжко вздохнул, опустив голову на колени. Злость окончательно уступила место тяжёлому, давящему стыду. Он требовал понимания, но сам не проявил и капли его. Вместо того чтобы дать человеку прийти в себя, он тут же начал предъявлять претензии, тыча пальцем в его чёрствость. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тишине за дверью в купальню. Надо было просто... замолчать. Подождать. Дать ему прийти в себя, отдышаться. Не лезть, видя в каком состоянии он вернулся. Может, тогда... может, тогда он сам бы заговорил? Или хотя бы просто посмотрел на меня без этой усталой пустоты в глазах. Что он сейчас чувствует? Почему ему так больно? Эта мысль была одновременно пугающей и дающей какую-то призрачную надежду. Потому что если ему тоже больно, значит, ему не всё равно. Значит, его молчание и грубость - это не просто пренебрежение. Это защита от чего-то, чего Шуай пока не может по-настоящему понять. *** Мысли Лань Чжаня: Горячая вода обжигала кожу, но не могла прогнать холод, сковавший его изнутри. Лань Чжань стоял неподвижно, позволив каплям стекать по его лицу, смывая пепел и копоть, но не касаясь той грязи, что въелась в саму душу. Он назвал меня чудовищем. Слова Шуая отдавались в нём глухой, ноющей болью. Не потому, что они были несправедливы. А потому, что в них была горькая правда. Такой ли я был до него? Или он сам своим появлением заставляет меня становиться им? Перед его глазами снова встали руины. Тот самый алтарь. Сломанная флейта — жалкая, случайная подделка, но удар, нанесённый ею, был настоящим. Это был удар по незажившей ране, по памяти о человеке, которого он не смог уберечь. Вэй Ин... Имя, которое он никогда не произносил вслух, пронеслось в сознании, как холодный ветер. Он был дерзким, ярким, живым. И я... я слишком медлил. Слишком верил в правила, в долг, в то, что время есть. И проиграл. Он сжал веки, пытаясь заглушить старую боль, но она лишь слилась с новой от взгляда Шуая, полного слёз и ненависти. Я вижу в нём те же черты. Ту же вспыльчивость, то же упрямство, ту же способность ранить словом. И тот же страх в глазах, когда он понимает, что зашёл слишком далеко. Он вышел из воды, тяжесть на душе лишь возросла. Я грубил ему. Оттолкнул. Потому что... испугался. Испугался, что его участие, его вопросы, его попытка понять разорвут все те барьеры, что я так тщательно выстраивал годами. Испугался, что если я позволю ему подойти ближе, я снова окажусь недостаточно сильным, чтобы защитить. Он смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале - это было лицо воина, хранителя, Ханьгуан-цзюня. И где-то под этой маской человек, который боится повторения прошлого больше, чем смерти. Он прав. Я вёл себя как чудовище. Но иногда только чудовище может уберечь хрупкие вещи от этого жестокого мира. Даже если для этого придётся стать тем, кого он будет ненавидеть. Он глубоко вздохнул, вытираясь. Гнев ушёл, оставив после себя лишь горькое сожаление и усталость, проникающую в самые кости. И тихую, почти неуловимую надежду, что однажды он найдёт слова, чтобы объяснить.