Синтетический симбиоз: онтология латексного Я

Наша квартира всегда пахла металлом и чистотой. Не той уютной чистотой, когда пахнет свежим бельем или выпечкой, как я замечал, бывая у одноклассников. Нет. У нас пахло антисептиком, который отец использовал для обработки своего служебного оружия, и той особенной пустотой, которая возникает в пространстве, где живут, но не по-настоящему обитают. Помню каждый сантиметр тех четырех комнат на двадцать третьем этаже тридцатипятиэтажного здания в центральном районе Анека. Гостиная: серый диван строгой геометрической формы, стеклянный стол без единой царапины, стена с встроенным телевизором, который я включал только когда отец уходил на службу. Никаких картин. Никаких фотографий на виду. Никаких мелочей, которые делают дом домом. Стены были выкрашены в тот же оттенок серого, что и форма сотрудников правоохранительных органов. Возможно, это было неслучайно. Моя комната отличалась только размером – она была меньше. Кровать, узкая и жесткая, застеленная по уставу так туго, что одеяло можно было использовать как щит. Стол для занятий, на котором всегда лежали учебники, выстроенные по росту от меньшего к большему. Шкаф с одеждой, которую отец покупал на размер больше, чтобы я мог носить ее подольше – практичность превыше всего. И коробка. Единственная коробка, в которой хранились мои игрушки, если их можно было так назвать. Солдатики. Пластиковые фигурки высотой не больше моего указательного пальца, выкрашенные в защитный зеленый и серый. У некоторых отсутствовали руки, у других – головы. Но я не жаловался. Это были мои солдаты, моя маленькая армия, с которой я разыгрывал сражения на полу, когда за окном бушевали июльские грозы и делать было совершенно нечего. Я давал им имена, придумывал истории об их подвигах, о том, как они защищают республику Анек от невидимых врагов. Иногда мне казалось, что я знаю этих солдатиков лучше, чем собственного отца. А еще были наручники. Настоящие служебные наручники, которые я стащил из комнаты отца, когда мне было шесть. Они были сломаны – замок заклинило в полуоткрытом положении, и цепь между браслетами треснула. Я помню, как сердце колотилось, когда я прятал их в своей коробке, ожидая, что отец заметит пропажу и накажет меня. Но он не заметил. Или сделал вид, что не заметил. С Алексом никогда нельзя было понять наверняка. Отец. Алекс. Сто девяносто два сантиметра мускулистого тела, всегда одетого либо в форму, либо в серую домашнюю одежду, которая мало чем отличалась от формы. Короткие темные волосы с проседью, хотя ему было всего двадцать шесть лет, когда мне исполнилось восемь. Лицо, которое казалось высеченным из того же камня, что и стены нашего дома. Он редко улыбался. Почти никогда не смеялся. Говорил только по делу, короткими фразами, как будто каждое слово стоило ему физических усилий. Каждое утро в шесть ноль-ноль он просыпался, принимал душ ровно десять минут, одевался за пять, завтракал за пятнадцать. В шесть тридцать пять он выходил из квартиры, оставляя мне записку на холодильнике: "Еда в термоконтейнере. Уроки сделать до восемнадцати ноль-ноль. Не открывай дверь незнакомым". Возвращался он поздно, иногда в двадцать два ноль-ноль, иногда вообще под утро. Я слышал, как открывается входная дверь, как он снимает оружие и запирает его в сейфе в своей комнате, как плескается вода в душе. А потом тишина. Он не заходил ко мне пожелать спокойной ночи. Не спрашивал, как прошел день. Просто уходил в свою комнату и закрывал дверь. Но я знал, что он любит меня. По-своему. Он обучал меня выживанию, как будто готовил к войне, о которой знал только он. В пять лет я умел оказывать первую помощь. В шесть – знал базовые приемы самообороны. В семь – мог разобрать и собрать простейший механический замок. Он не хвалил меня за успехи, но когда я ошибался, в его взгляде появлялось нечто похожее на разочарование, которое жгло сильнее любого наказания. Любовь отца была в том, что он всегда оставлял мне еду. Не просто бросал деньги на стол – он готовил. Простые блюда: каши, супы, вареное мясо с овощами. Все без специй, без изысков, но питательное и полезное. Он упаковывал это в термоконтейнеры, чтобы оставалось теплым до моего обеда. Любовь была в том, что раз в месяц он проверял мою одежду и, если что-то становилось мало, на следующий день появлялась новая, на размер больше. Любовь была в том, что когда я однажды сильно заболел, он взял отпуск – единственный раз за всю мою жизнь – и три дня не отходил от моей кровати, меняя холодные компрессы и заставляя пить горькое лекарство. Но этого было так мало. Так недостаточно для восьмилетнего ребенка, который видел в школе, как другие родители обнимали своих детей при встрече, как они смеялись вместе, как они разговаривали обо всем и ни о чем. Я начал ходить в школу, когда мне исполнилось шесть, и именно тогда до меня начало доходить, что моя жизнь... отличается. У Рейтана было два отца, и оба приходили на школьные собрания. У Микеля отцы работали вместе и каждый вечер они ужинали всей семьей, рассказывая друг другу о прошедшем дне. У Логреста один из отцов был художником и их квартира была полна картин, красок, творческого беспорядка и смеха. А у меня был только Алекс. Молчаливый, строгий, всегда занятой Алекс. И пустая квартира, в которой эхо моих шагов отражалось от стен, лишенных жизни. Я никогда не задавал вопрос вслух: "Где мой второй отец?" Не потому что боялся ответа. Потому что видел, каким уставшим возвращался Алекс со службы. Видел, как иногда он останавливался в дверях гостиной и просто стоял, глядя в пустоту, будто борясь с чем-то невидимым внутри себя. В такие моменты его лицо теряло каменную твердость и становилось... сломанным. Словно что-то внутри него давно перегорело, и он существовал только по инерции, выполняя заложенную программу: работа, дом, сын, работа, дом, сын. Но любопытство было сильнее осторожности. И когда мне было семь лет, а именно двадцать первое октября – я помню эту дату точно, потому что это было за два дня до моего дня рождения, который мы никогда не праздновали – я решился. Отец ушел на ночное дежурство. Я должен был спать. Но вместо этого я пробрался в его комнату. Сердце билось так громко, что казалось, соседи услышат. Комната отца была еще более аскетичной, чем остальная квартира. Кровать, шкаф, рабочий стол, сейф с оружием. Ни одной личной вещи на виду. Я знал, что у меня есть максимум час, прежде чем я должен вернуться в кровать, иначе не высплюсь и отец заметит красные глаза утром. Я начал со шкафа. Форма, домашняя одежда, запасная обувь. Ничего. Стол. Служебные документы, которые я не мог прочитать – они были помечены грифом секретности. Ручки, блокнот с рабочими записями. Ничего. Я уже собирался сдаться, когда заметил нижний ящик стола. Он был заперт. Единственная запертая вещь в комнате, если не считать сейфа с оружием. Помните, я говорил, что отец научил меня взламывать простые замки? Этот был простым. Две минуты, тонкая проволока, которую я заприметил в школе и решил что она мне поможет починить наручники, но пригодилась она в другом деле, щелчок. Ящик открылся. Там было немного. Старая служебная награда, которую отец почему-то не выставлял на всеобщее обозрение. Медицинские документы. Несколько писем в запечатанных конвертах без обратного адреса. И фотография. Она была маленькой, десять на пятнадцать сантиметров, с загнутыми углами и небольшой трещиной посередине, как будто ее когда-то пытались порвать, но передумали. На ней был мой отец. Но не тот Алекс, которого я знал. Этот Алекс улыбался. Настоящей, широкой улыбкой, которая освещала все его лицо. Его глаза были живыми, полными тепла и чего-то, что я тогда еще не мог назвать, но теперь понимаю – любви. Счастья. Надежды. А рядом с ним стоял мужчина. Он был ниже отца, около ста семидесяти пяти сантиметров, изящного телосложения, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост. Его лицо было тонким, почти эльфийским, с высокими скулами и большими глазами, которые даже на выцветшей фотографии излучали доброту. Он обнимал Алекса за талию, прижимаясь к нему, и смотрел в камеру с такой нежностью, что даже мне, семилетнему ребенку, стало тепло на душе. На обороте фотографии, выцветшими чернилами, было написано: "Алекс и Винфард. 1697 год второго цикла. Всегда вместе". Винфард. Имя, которое я никогда не слышал. Мужчина, которого я не знал. Но я понял мгновенно, интуитивно, детским знанием, которое не требует доказательств – это был мой второй отец. Тот, о котором никто никогда не говорил. Тот, чье имя было стерто из нашей жизни, как будто его никогда не существовало. Я стоял посреди комнаты отца, держа эту фотографию дрожащими руками, и внутри меня что-то переворачивалось. Вопросы роились в голове, как рой встревоженных насекомых. Где он сейчас? Почему его нет с нами? Что случилось? Почему отец спрятал единственную фотографию так глубоко, под замок? Почему на ней они выглядят такими счастливыми, а мой Алекс превратился в человека-камень, который словно забыл, как улыбаться? Был ли это Винфард тем, кто родил меня? В нашем мире ты не мог появиться просто из воздуха – некоторые мужчины обладали способностью вынашивать детей, хотя в школе об этом говорили мало и как-то стыдливо, словно в этом было что-то неправильное. О том, что в нашем государстве рождение детей - лишь механика, так просто нужно, я узнал позже, когда учился в старших классах. Я смотрел на изящную фигуру светловолосого мужчины и думал: "Он выглядит так, словно мог бы..." Но это была только догадка. Я простоял там, наверное, минут двадцать, просто глядя на фотографию, пытаясь запомнить каждую деталь. Как Винфард улыбался. Как его рука лежала на плече отца. Как они стояли близко, без того напряжения и дистанции, которую Алекс держал сейчас со всеми, включая меня. Потом я услышал звук лифта в подъезде и понял, что кто-то поднимается. Паника ударила в виски. Я быстро сфотографировал снимок в памяти, положил обратно, запер ящик, убежал в свою комнату и нырнул под одеяло. Но это был не отец. Просто соседи с верхнего этажа. Я пролежал без сна до утра, прокручивая в голове увиденное. Всегда ли Алекс был таким? Любил ли он когда-то? Что случилось с Винфардом? Умер ли он? Или они расстались? И если расстались, то почему? И почему отец уничтожил все следы, оставив только эту одну фотографию, спрятанную так, словно он сам не мог решить – выбросить ее или сохранить? С того дня вопросы не давали мне покоя. Я начал замечать детали, которые раньше пропускал мимо внимания. То, как отец иногда останавливался у пустой стены в гостиной и смотрел на нее, словно там когда-то что-то висело. То, как он никогда не произносил слова "семья" или "любовь". То, как в его глазах иногда промелькивало что-то похожее на боль, когда по телевизору показывали счастливые пары с детьми. Но я не спрашивал. Не потому что боялся. Потому что понимал – отец сам построил эту стену молчания. И если я пробью в ней дыру, то увижу что-то, к чему ни я, ни он не готовы. Школа стала моим окном в другой мир. Мир, где существовали смех, дружба, тепло. Я старался не выделяться, быть тихим и незаметным. Хорошо учился – отец требовал только отличных оценок, и я не смел его разочаровать. На переменах я стоял в стороне, наблюдая, как другие дети играют, шумят, обнимаются, ссорятся и миря сь. Иногда кто-то приглашал меня присоединиться, и я соглашался, но всегда чувствовал себя... не на своем месте. Словно я был актером, который играл роль обычного ребенка, но не знал сценария до конца. Но была одна вещь, которая по-настоящему пугала меня в школе. Вернее, не вещь, а человек. Акнарокс. Все в школе знали Акнарокса. Невозможно было его не знать. Он учился в старших классах, но его репутация распространялась по всем этажам здания, просачиваясь даже к нам, в младшую школу, как ядовитый газ. Рассказывали, что он полудракон, что у него чешуя на руках, которая твердая, как металл, что он может сломать кость одним ударом. Говорили, что он и его компания контролируют школьный двор, и если ты не заплатишь "налог" – пару кредитов в неделю – можешь попасть в неприятности. Ходили слухи о драках, о том, как Акнарокс и его друзья избили старшеклассника, который посмел им перечить. Я видел его несколько раз. Высокий, невероятно высокий для восемнадцатилетнего – больше двух метров. Широкие плечи, мускулистое тело, которое было видно даже под школьной формой. Короткие темные волосы, всегда взъерошенные. И чешуя. Серебряная, блестящая, покрывающая его левую руку от кисти до локтя, поблескивающая на бицепсах, когда он двигался. Говорили, что в моменты гнева она начинает ощетиниваться, превращаясь в настоящую броню. Но больше всего меня пугали его глаза. Холодные, серо-стальные, в которых не было ни капли тепла. Когда он смотрел на кого-то, казалось, что он оценивает – стоит ли этот человек его времени или нет. И большинство людей не стоили. И этот Акнарокс жил на одной лестничной площадке со мной. В квартире напротив. Я узнал об этом случайно, когда мне было семь. Возвращался из школы, поднимался на лифте, и на двадцать третьем этаже вошел он. Я замер, прижавшись к стенке кабины, надеясь, что он не заметит меня. Он даже не посмотрел в мою сторону, просто набрал код на панели и вышел на моем этаже. Я осторожно последовал за ним, держась на расстоянии, и с ужасом наблюдал, как он открыл дверь квартиры ровно напротив нашей. С того дня я начал бояться выходить из дома. Каждый раз, открывая дверь, я сначала слушал – не раздаются ли звуки из соседней квартиры. Если я слышал музыку, голоса, смех – признаки того, что Акнарокс дома – я ждал. Иногда по полчаса, пока не наступала тишина. В школе я выучил его расписание и строил свое передвижение так, чтобы никогда не пересекаться с ним в коридорах. Отец не знал о моих страхах. Как он мог знать, если мы почти не разговаривали? А я не хотел показаться слабым. Он растил меня сильным, учил выживать, а я боялся соседа. Это было унизительно. Но страх был сильнее гордости. И вот наступило лето тысяча семьсот двадцать первого года. Мне исполнилось восемь лет первого апреля, хотя мы, как обычно, не отмечали. Школа закончилась, начались каникулы. Длинные, жаркие, бесконечно скучные каникулы, когда отец работал еще больше, а я оставался один в пустой квартире двадцать третьего этажа. Первые две недели я смотрел телевизор. Образовательные программы, документальные фильмы о истории Анека, о системе планет W2K, о великом огненном дожде освобождения тысяча четыреста восьмидесятого года. Потом мне надоело. Я перечитал все книги, которые были дома – а их было немного, в основном технические справочники отца. Играл с солдатиками, но даже они начали казаться скучными. В один из дней, когда жара стояла невыносимая, а кондиционер гудел, едва справляясь, я подошел к окну и посмотрел вниз. Далеко внизу, среди зелени, виднелся парк. Я знал этот парк – он располагался в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Там были деревья, фонтаны, скамейки. Иногда я видел, как дети играют там в мяч или просто бегают, смеясь. И я принял решение. Безрассудное, глупое решение восьмилетнего ребенка, которому смертельно скучно. Я пойду в парк. Просто погуляю. Подышу свежим воздухом. Посмотрю на людей. Может быть, это сделает хоть один день этих бесконечных каникул чуть менее пустым. Я оделся, взял немного денег, которые отец оставил на непредвиденные расходы, запер квартиру и вызвал лифт. Спустился, вышел из подъезда, щурясь от яркого солнца. Анек в разгар лета был залит светом, отражающимся от стеклянных фасадов небоскребов. Жара била в асфальт, заставляя воздух дрожать. Я дошел до парка за четыре минуты. Здесь было прохладнее благодаря деревьям. Я купил себе сладкую газировку в автомате, сел на скамейку в тени и просто наблюдал. Несколько детей играли неподалеку. Взрослые прогуливались, разговаривая о чем-то. Пара влюбленных сидела на траве, держась за руки. Жизнь текла своим чередом, и я впервые за долгое время почувствовал себя ее частью, а не наблюдателем из окна двадцать третьего этажа. Именно тогда я его увидел. Акнарокс. Он стоял у дальнего края парка, возле старого фонтана, который давно не работал. И он был не один. Вокруг него собралась его компания – четверо парней, все старше, все с тем же выражением наглой уверенности на лицах. Они что-то обсуждали, смеялись, иногда один из них толкал другого в плечо. Мое сердце сжалось. Я хотел уйти, просто встать и уйти. Но ноги не слушались. Я сидел, как зачарованный, наблюдая за ними издалека, надеясь, что они меня не заметят. А потом началось то, что изменило все.