Snake-in-the-box

Война. Слово, что застряло поперёк горла, как кость крупной речной щуки, которая перед смертью ухитряется отхлестать рыбака по щекам своим склизким хвостом. Война выматывает . Сначала государство упорно корчит гримасу порядка, делает вид, что всё под его железной пятой, что вот-вот, ещё миг – и победа окажется в его руках и все вернутся домой к своим семьям. И воины действительно возвращаются. Но не под звон фанфар, а накрытые рваными, пропитанными кровью и гноем тряпками. Часто – даже без доспех, ибо железо это тут же подбирают себе другие несчастные, пытаясь отсрочить смерть, что неутолимо дышит в спину, запуская по ещё тёплому телу табун противных, цепких мурашек, пробирающих до самых костей. Война – это голая и постыдная правда о человеке. Те, кто в начале с пеной у рта боролся за свободу, через пару лет , а то и месяцев , с готовностью раздвигают ноги перед императорами. А те, кто клялся умереть за своего правителя, медленно, капля за каплей, травят его ядом, убаюкивая совесть сказками о прекращении кровопролития. Хотя, если уж на чистоту, всё же мы друг другу не чужие. Никто из верхов и не желал останавливать эту резню. Им нужна была власть, а какими методами её заполучить – вопрос десятый. — Капитан! Из главного штаба пришёл приказ — двигаться на Восток!Оккупированный город Най должен скоро пасть! Требуется ваше присутствие для распоряжения остатками кавалерии! Голос молодого всадника, сорванный от постоянного напряжения, пробивался сквозь гулкую броню, глушившую все звуки, как колокол, накрытый саваном. В этом аду общались только криками. — Принял, рядовой. Возвращайтесь в строй. Курносый юноша, лицо которого ещё не знало бороды, но уже узнало страх, кивнул и рванул прочь, растворяясь в пыльном мареве за спиной. Мужчина же, оставшись один, нахмурился, бессознательно постукивая деревянными каблуками по брюху своего коня. Как же его всё это заебало. Арчибальд де Лаура – капитан кавалерии Империи Варай. Двадцать долгих лет он служил правителю верой и правдой, палач в латах, пешка с позолотой. Но в последние годы обманка о «благородстве и чести» перестала работать, обнажив ржавую, прогнившую насквозь суть. Он убил многих. Слишком многих, чтобы в памяти осталось что-то, кроме кровавого месива. В юности он даже гордился этим, собирая вокруг себя в душных пабах толпы пьяниц и смакуя подробности своей жестокости. Иных от его рассказов рвало прямо в свои же тарелки, а он лишь скалился, пьянея от собственной неуёмной правоты. Впервые его уверенность пошатнулась лет десять назад, когда он ещё командовал отрядом пехоты. Тогда поступил приказ – выжечь дотла все селения на северо-западе вражеского королевства фей. Война с этими магическими тварями была священной. И Арчибальд, в одиночку, отправил на тот свет минимум шестьдесят крылатых. Половина из которых – дети. Детей убивать готовы не все, но он не видел разницы. Все они – враги, мерзкие магические твари, подлежащие истреблению. Возможно вас интересует причина такой ненависти , но всё до безумия просто - они плохие , потому что не люди. Потому что другие . В один из таких дней, пахнущий гарью и страхом, отряд Лаура ворвался в очередную деревню... — Никого не оставлять в живых! Долой волшебных ублюдков! Долой! Пехота взорвалась рёвом. Они жаждали крови, они хотели, чтобы сама земля исторгла из себя багровые соки. Запах закалённой стали и пота бил в нос, как нашатырь, придавая хватке звериную уверенность. — Вперёд! Зачем были эти крики? Эти жалкие, беззащитные сельчане всё равно не могли ничего противопоставить ворвавшимся в их дом варварам. Но «благородные рыцари» давно уже не открывались иначе. Мало было просто убить – нужно было насытиться. Долгие годы войны впились в психику когтями, породив зависимость от металлического запаха крови, от предсмертных воплей, от хруста ломающихся костей и бульканья блевотины во рту тех, кого они пытали. — Побегала же ты, паскуда... Ух, еле поймал. Лаура смотрел сверху вниз на молодую девушку, избитую до неузнаваемости. Некогда белоснежные, сияющие волосы спутались в колтун, покрытый грязью и запекшейся кровью. — Я... я-я, прошу вас, умоляю, просто отпустите меня! Мой муж... он погиб, а у меня... ребёнок, я ношу его под сердцем уже шесть лун... прошу...смилуйтесь.. Фея вцепилась в его ногу, уткнувшись лбом в пыльную землю. Сопли вытекали из разбитого носа, не давая дышать, но она терпела. Она – мать. А мать должна сделать всё, чтобы спасти своё дитя. — Эй. Мужчина холодно поднёс меч к её шее, слегка надавив остриём на белоснежную кожу. Из тонкой ранки тут же побежала рубиновая струйка. Фея не шелохнулась и стоит признать это позабавило солдата. — 6 лун ... Твой муж наверняка был хорошим парнем , раз ты готова так унижаться передо мной , лишь бы спасти ваше дитя... Беги . Иди вдоль реки , там будет ещё одно село , мимо которого все оряды идут мимо из-за его отдалённости. Всё же я не монстр , чтобы убивать беременную.- Полупрозрачные обрубки, что когда-то были изящными крыльями, дёрнулись. Девушка подняла опухшее, искажённое ужасом лицо, пытаясь сквозь щель в его шлеме поймать взгляд, понять – лжёт он или нет. Но было слишком темно. — Правда? Я могу уйти? Голос её дрогнул на последнем слове, став тонким, как паутина. Она боялась спровоцировать его, но воин стоял недвижим. — Передумала ? — Нет! Нет! Спасибо! Спасибо вам большое! Я буду молиться Богине Солнца и Луны каждый день за ваше благополучие! Арчибальд мог поклясться, что слышал бешеный стук её сердца даже сквозь сталь доспехов. Какие же всё-таки феи наивные, ограниченные существа. Одним молниеносным взмахом он перерубил девушке подколенные сухожилия, и тут же убрал меч в ножны. Мир на секунду замер, а потом взорвался душераздирающим, животным визгом. Бедняжку вырвало, а Арчибальд, скривившись в гримасе, втоптал её лицо в её же рвотные массы. Тяжёлый, на деревянной подошве сапог с хрустом вдавливал хрупкое тело в землю, пока та отчаянно, по-жучиному, барахталась. Только когда белокурая фея перестала дёргаться и лишь мелко, прерывисто подрагивала, рыцарь отступил, позволив ей сделать хриплый, захлёбывающийся вдох. Нижняя часть её тельца безостановочно дёргалась, глаза закатились, обнажая мутные белки. Она бы закричала, если бы могла, если бы у неё оставался голос. Подол лёгкого пшеничного платья медленно пропитывался алым – выкидыш. Арчибальд стоял спокойно, наблюдая за этой картиной. Человечность, будто ненужный хлам, давно была выброшена из чертогов его разума. Даже это зрелище не вызвало в нём ни капли сострадания. — Пхва... Кха-кха!.. За что?.. За что вы так с нами? Что мы вам сделали?! Этот ребёнок... мой ребёнок... он не виноват! Чёрт подери, он не виноват!. Я... Богиня Солнца и Луны, у-КХА-слышь меня! Отомсти за меня и моего ребёнка! Пусть каждый день мой убийца страдает, пусть каждую ночь ему являются все те, кому он не дал дожить! Я проклинаю тебя! Я проклинаю весь твой род! Я... кха... В тот же миг её голова с противным хрустом отлетела в сторону и угодила в колючие ветви пихты. Лауру порядком надоело слушать бредни этой сумасшедшей суки. Пусть наконец заткнётся. Именно с той поры, когда в его жизни появилась и исчезла фея, Арчибальда и начали посещать кошмары. Не тревожные сны, а полноценные погружения в преисподнюю, выстроенную из его же воспоминаний. Сначала он, закалённый в боях ветеран, отмахивался от них, как от дурного дыма, не связывая с искалеченным существом. Но однажды, в пылу сражения, когда воздух гудел от звона стали и хрипов умирающих, она пришла к нему. Не призрак мести, а ослепительная галлюцинация: вместо изуродованной девушки стояла невероятно прекрасная леди в сияющих одеждах, с маленьким мальчиком на руках. Её улыбка была так чиста и безмятежна, что Арчибальд на миг застыл, очарованный. Этот миг стоил ему глаза — удар вражеского рыцаря пришёлся точно в цель, и мир наполовину погрузился в кроваво-багровую тьму. И вот уже десять лет, каждую ночь, неупокоенные души, чьи жизни он оборвал, заставляют его заново проживать всё, что он с ними сотворил. Это не просто сны, это ад наяву, растянутый в вечность, где он по кругу переживает каждую слезу, каждый стон, каждый последний вздох. И в глубине души, под слоями цинизма и стали, он знал — он заслужил каждую секунду этого мучения. После первого такого сновидения он проснулся не в крике, а в холодном поту и глухом замешательстве. Его могучие руки сжимали простыню, а с губ сорвался лишь лёгкий, нервный смешок, больше похожий на хрип. — Да ладно? Не думал, что стал таким мнительным, — прошипел он в тишину палатки, пытаясь отогнать наваждение. Вера в Империю была его броней. Он был её патриотом, её верным псом, а каждый уважающий себя пёс внимательно грыз гранит науки — сборник третьего императора Варай Део Шур Харта. Там описывались все эти магические выблюдки: феи, эльфы, вампиры и прочая чепуха, недостойная великой человеческой расы. В главе про крылатых было чётко написано: «Обманчиво миловидная внешность, алчные и мелочные существа. Магия иллюзорна, не опасна, является лишь отвлекающим манёвром для коварства». Капитан и не думал сомневаться. Император не мог лгать — иначе рухнула бы вся его жизнь, как карточный домик, и он остался бы наедине с грузом своих злодеяний. — Ха-ха... Хахаххахаха АХХАХАХАХХА Ха... Хы.. — Его смех, сначала тихий, перерос в истерический рёв, полный отчаяния и надвигающегося безумия, и так же внезапно оборвался, оставив после себя гнетущую тишину. Мужчина вскочил с кровати, как ошпаренный, и его колени с глухим стуком встретили мягкий, пыльный красный ковёр, «заботливо» постеленный одним из солдат. Арчибальд, тяжело дыша, судорожно хватался за скрипучую ножку кровати, за грубый холст палатки, за холодный металл кувшина с водой — за каждую частичку знакомого интерьера, пытаясь ухватиться за реальность. — Дома... Я дома... — прошептал он, и по его обветренным щекам, изборождённым шрамами, покатились горькие, обжигающие слёзы облегчения. Проклятье отпустило. Но это было лишь затишье перед бурей. Жестокость феи оказалась изощрённой. Если в первый раз он лишь на миг становился на место жертвы в момент гибели, то теперь... Теперь он прожил целых два года. Два долгих, насыщенных года жизнью простого фермера в захолустном королевстве, стёртом с карты Империей ещё в начале Великой войны. Арчибальд не помнил лица этого человека, но он стал им. Он вставал с рассветом, чувствуя под босыми ногами прохладную землю. Он растил дочурку — бойкую и смелую, с веснушками, как россыпь золота на круглых щёчках, и с милым родимым пятнышком за правым ухом, похожую на него, как две капли воды. У него была жена. Не его тип — тихая, с мягкими руками и тёплой улыбкой, но самая прекрасная женщина в мире, чей смех звучал для него музыкой. У него было своё хозяйство, свои заботы, добрые соседи. Этот мальчишка Элиот, что каждый день прибегал, краснея, просил отпустить дочку прогуляться на зелёных угодьях. Он знал, что это не его жизнь, не его семья. Но какая-то тёплая, липкая магия проклятья заставляла его любить её всем сердцем, отдавать всего себя тем, кого он, по сути, и не знал. В какой-то момент, грешным делом, он подумал, что попал в рай. Какая глупость! Так кичился своими знаниями, а не смог отличить небеса от адских врат. И всё рухнуло в одну ночь. Ночью, разодрав тишину лязгом стали и грубыми криками, в дом ворвались рыцари. Его, фермера, вытащили на улицу, где уже стояли другие перепуганные односельчане. Он видел, как семья Элиота попыталась бежать — и была безжалостно изрублена на его глазах. Его жену... его прекрасную, нежную жену... несколько солдат пустили по кругу прямо у него на глазах, а его маленькую дочурку, его смелую девочку, держали и заставляли смотреть на это кошмарное действо. Арчибальд-фермер рвался, кричал, его голос сорвался в немой вопль. Он думал, что сойдёт с ума. И тогда последовал тяжёлый удар по голове, и тьма поглотила его, чтобы выплюнуть обратно — в его палатку, на его красный ковёр, в его реальность. Это продолжается уже десять лет. Десяти ёбаных, бесконечных лет, каждый день из которых капитан не живёт — он просто существует, как механизм, как тень. Вся его вера, его идеалы, его «правда» — всё оказалось хлипкой грудой песка, что тут же рассыпалась , стоило ему прикоснуться к воспоминаниям и душам всех тех, кого он убил. Он был верен Империи, отдал ей молодость, честь, часть своей плоти. И зачем? Чтобы под конец понять, что всё это — грандиозная, кровавая ложь? Что он уничтожал безобидных существ, чьи мечты, страхи и любовь ничем не отличались от человеческих? Задайтесь вопросом, стоящим сейчас в его глазах: во что вы верите? Почему? Есть ли в вашем видении мира хоть что-то настоящее, или это всего лишь фарс, построенный на слепой вере в того, кто считает вас расходным материалом для собственного величия? Арчибальд задаётся этим вопросом каждый день. Прямо как сейчас, сидя в седле и наблюдая, как его отряд медленно, как похоронная процессия, приближается к деревушке на самом отшибе. Дымок из труб казался таким беззащитным. Схватившись за потёртую кожаную упряжь, он развернулся на лошади, окидывая взглядом своих подчинённых — таких же грязных, усталых и пустых внутри. — Раненых много, — его голос прозвучал хрипло и бесстрастно. — Останавливаемся в этой деревне. Приказа на уничтожение не было. Но... — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — если местные поднимут оружие — атакуйте. Согласно законам Империи, мы обязаны уничтожить всех, кто не согласен с её идеалами. А мы её прямые представители. Ясно? — ЕСТЬ! — рявкнул отряд, отлаженный механизм, не задающий лишних вопросов. И всё же капитан давно сдался. Он уже пытался воспротивиться года три назад — вёл себя мягче, пытался учить новобранцев не жестокости, а хоть капле милосердия. В ответ Империя устроила ему показательную порку: всех его зелёных, испуганных юнцов, в которых он пытался вдохнуть что-то человеческое, отправили на самый адский участок фронта. На бойню. Больше он не пытался менять систему. Он лишь ввёл одно своё, маленькое правило в 24-м отряде имперской кавалерии: смерть за пять секунд. Без пыток, без издевательств. Пусть человек не мучается. Все, кто нарушал это правило, находили свой конец от его же собственной руки. Исправить таких невозможно. Не восстановить душу у того, у кого её никогда и не было. Это была его последняя, жалкая ирония — нести быструю смерть тем, чью медленную агонию он переживал каждую ночь. По мере того как лошадь выносила его на последний пригорок перед деревушкой, Арчибальд сжимал челюсти так крепко, что в висках застучала тупая боль. Зубы, казалось, скрипели, перемешиваясь в желтоватую пыль, что стояла в воздухе и оседала на губах солёной горечью. Молва об имперских отрядах проходилась по континентам, не балладами, а словно ядовитым облаком — она въедалась в землю, отравляла колодцы и заставляла матерей по ночам прислушиваться к скрипу телег. Все знали, что рыцари Варай — не солдаты, а ходячие катастрофы, монстры в отполированной до зеркального блеска доспехах. Какие же леденящие душу россказни неслись впереди их отряда, если даже здесь, на этой богом забытой отшибине их уже ждали со смертельным ужасом в глазах? Арчибальд видел всё, как сквозь мутное стекло. Он видел, как засуетились деревенские — не спеша, с обречённой чёткостью. Мужики, молча и сурово, словно возводя последнюю крепость, загнали женщин и детей в хлипкую деревянную церквушку с покосившимся крестом, а сами выстроились вокруг неё живым частоколом. Вилы в их руках были старыми, зубья — кривыми и тупыми, но сжаты они были с такой силой, что казалось, древесина вот-вот треснет. Он видел, как совсем ещё юноша, лет тринадцати, с лицом, испачканным в пыли и слезах, дрожащими руками вцепился в отцовскую рубаху, но стоял на своём месте, не сдвигаясь ни на шаг. Достойно. До боли достойно. Лязг копыт по щебню и ржание голодных лошадей заполонило звенящую тишину степи. Кавалерийский отряд, тяжёлый и монолитный, как лавина, замер в самом центре деревни, подняв облако рыжей пыли, которая медленно оседала на полированные доспехи. Арчибальд одним резким, отточенным движением вскинул руку вверх, сжав пальцы в перчатке. Все замерли. Говорить будет он. — Можете быть спокойны, — его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. — Мы не собираемся вас убивать. Нам нужно только переночевать и восстановить запасы. С первым лучом солнца мы исчезнем. Лаура старался держать голос ровным и безразличным, но в горле першило и стоял странный ком — горький, как полынь. Странно. Мужчины переглянулись. В их глазах не было доверия, только ненависть и животный страх. Имперцам нельзя доверять. Этот урок был выжжен на их земле огнём, а не написан чернилами. — Почему наша деревня? — прозвучал хриплый вопрос из толпы. — Она была самая ближайшая. Думаю, вы и сами знаете, что вокруг вас на сотни вёрст — сплошная степь, а до ближайшего города — три дня пути... И да, — Арчибальд сделал паузу, — советую опустить оружие. Иначе вы не оставите нам иного выбора. Эта последняя, небрежно брошенная фраза, повисла в воздухе . Деревенские не расслабились. Напротив, их плечи ещё больше напряглись, а пальцы побелели, сжимая древки вил и кос. — Пожалуйста, — голос старосты дрогнул, — берите всё, что вам надо, и идите. Не оставайтесь на ночь. Мы можем отдать вам наш урожай, животину, запасы зерна... да даже повозки! Но, умоляю, уйдите! — Боюсь, мы не можем принять ваше предложение, — покачал головой Арчибальд. — У нас слишком много раненых. Им надо хорошо отоспаться, чтобы продолжить пу... В шлем одного из солдат с глухим, коротким стуком прилетел булыжник, отскочив от металлической брони и покатившись по пыльной земле. Тишина лопнула. Вперёд вышел один, второй, третий, четвёртый... и так до самого конца — каждый сельчанин, от подростка до седого старика, сжимал в руке по камню, подобранному с земли. — Они ранены! Вперёд, защитим наши семьи! С этим диким, отчаянным воплем толпа бросилась вперёд, и град камней обрушился на недвижимую железную кавалерию. Увы. Эти люди сами подписали себе приговор. А Арчибальд, как верный пёс Империи, не мог позволить себе нарушить её закон. Лаура медленно, почти церемонно, вынул меч из ножен. Длинный клинок, отполированный до синевы, с шипящим звуком скользнул по воздуху, и его сверкающее остриё, холодное, как его долг, указало на озверевшую толпу. Это был сигнал. Воины, срываясь с места, ринулись вперёд. Впрочем, исход был ясен, как божий день. Нет смысла описывать мясо ради мяса. В жизни и так... Слишком много жестокости. Что же касается нашего «благородного» капитана? За последний год он развил одну удивительную способность — отключать сознание во время боя, уходить вглубь себя, где не было ни криков, ни хруста костей. Собственно, сейчас именно так он и поступил. Его разум уплыл, оставив тело отдавать приказы и следить, чтобы резня прошла по всем правилам. Своему отряду он не дал лицезреть финального акта — убийства тех, кто прятался в церкви. Таким должен заниматься только конченый выблюдок. Кем, собственно, наш герой и являлся, по возвращении в своё тело. — Капитан, мы закончили, — голос рядового был ровным и усталым. Арчибальд залился прерывистым, лающим кашлем, который выворачивал горло наизнанку. — Хорошо, — прохрипел он, вытирая губы. — Разместитесь в тех домах, что подальше от церкви. Раненным окажите помощь. Используйте их запасы. — А вы? — А я скоро, — капитан махнул рукой. — Надо осмотреть уцелевшие дома, авось найду трав каких, иначе этот проклятый кашель... Рядовой кивнул и, развернувшись, побрёл к сослуживцам. Лаура же двинулся вглубь деревни, к уцелевшим деревянным домикам, странно изящным, с загнутыми углами крыш и резными наличниками. Во снах он иногда оказывался в таких. Особое строение, лёгкое и воздушное, ярко выдавало эльфийскую расу, на исконных землях которой они сейчас и находились. Арчибальд методично проверял дом за домом. Он не столько искал припасы, сколько впитывал атмосферу, изучал интерьер, старался запомнить каждую мелочь — форму глиняной кружки, узор на половике, занавеску у окна. Интересно, в каком именно из этих призрачных жилищ он окажется в своей следующем кошмаре? Очередная деревянная дверь с тихим скрипком поддалась, впустив его в пространство, залитое мягким, серебристым светом луны. Мужчина медленно, отстёгивая шаг за шагом, вглядывался в полумрак. Этот дом явно жил своей жизнью — он был забит стружками, пах деревом и мёдом. Повсюду валялись инструменты: стамески, пилы, ножи со стёртыми ручками. А на полках, на столе, даже на подоконнике красовались деревянные игрушки — птицы, медведи, кони. Похоже, здесь жил резчик, и жил не один. Капитан подошёл к столику у окна. На нём, в луже лунного света, стоял слегка корявый, но полный наивной грации деревянный конь. У него были добрые глаза и пышная грива из стружек. Чем-то он до боли напоминал ту самую, единственную игрушку из его далёкого детства. Как же давно это было... Рядом со столиком стояла кровать, застеленная грубым, но чистым покрывалом. Рыцарь тяжело присел на край, продолжая вертеть в руках деревянную фигурку. Он рассматривал её под разными углами, чувствуя под пальцами шероховатость неотшлифованной спинки. Пожалуй, он и вправду стал невыносимо сентиментальным. Отставив игрушку в сторону, мужчина уже собрался подняться, как вдруг его взгляд уловил движение в самом тёмном углу комнаты, за большим ящиком, набитым инструментами. Два крошечных, едва заметных красных огонька, сверкающих из глубины, как глаза спрятавшегося зверька. Схватившись за эфес меча, Арчибальд медленно поднялся, делая шаг вперёд. Незнакомец, похоже, не собирался покидать своё укрытие. Лишь вглядевшись, капитан смог разглядеть длинные, белоснежные, словно сотканные из лунного света, волосы, которые покрывали фигуру с головы до пят, как плащ. Сквозь эту серебристую пелену проглядывали кончики ушей — заострённые, но не вытянутые, как у эльфов, а более изящные и маленькие, скорее как у фей. — Ты же не местная, да? — тихо спросил Арчибальд, и его голос прозвучал неожиданно громко в тишине. В ответ — лишь безмолвие. Фигура сидела, прижав колени к груди, и казалась в полумраке по-странному массивной, широкоплечей. Но, вероятно, это была вина мешковатой, грубой одежды, в которую она была закутана. Так они и сидели — двое в лунном свете, уставившись друг на друга через пыльную комнату. Никто не решался отвести взгляд первым, будто это была своя особая дуэль. Арчибальд не хотел её убивать. Правда, не хотел. Сейчас рядом не было никого из его людей, кто мог бы доложить об этой слабости. Но капитан боялся. До тошноты, до дрожи в коленях боялся нарушить Писание Воинской Доблести, этот свод железных правил, что заменял ему благоразумие. Только он собрался снова открыть рот, как его опередила незнакомка. И на удивление капитана, из темноты донёсся низкий, бархатный, однозначно мужской бас: — Это вы убили сельчан? И ведь действительно, когда незнакомец приподнял голову, лунный свет упал на его лицо — грубоватое, с резкими скулами и твёрдым подбородком. — Да, — коротко и без колебаний ответил Арчибальд. Это заняло меньше секунды. Движение было столь стремительным, что глаз едва успел его уловить. Длинный, тонкий, как игла, кинжал вонзился в брюхо капитана, ниже стальной кирасы, в мягкую, незащищённую плоть. Беловолосый с нечеловеческой силой надавил на рукоять, прокручивая лезвие внутри, разрывая, кромсая, уничтожая. Изо рта Арчибальда вырвался не крик, а протяжный, захлёбывающийся хрип, и из горла, будто последнее слово, выпорхнула толстая, изогнутая рыбная кость. Похоже, именно она всё это время сидела у него в глотке, вызывая тот надрывный кашель. Как чудовищно забавно. Белобрысый юноша выдернул клинок из тела капитана быстрым, точным движением, и оружие бесследно исчезло в складках его одежды. Арчибальд с тихим стоном перевернулся на спину, уставившись в потолок широко открытыми, помутневшими от боли и шока глазами. Не так. Всё было не так. Он давно отчаялся обрести героическую кончину в огне великой битвы, под сенью знамён и с именем Империи на устах. Он думал, что умрёт где-нибудь в грязи, под забором, тихо и жалко — такой смертью, о которой будет стыдно даже вспоминать его сослуживцам. Может, хоть так, этой финальной унизительной нотой, он мог бы хотя бы отчасти искупить свою вину перед всеми, чьи жизни оборвал. Но он умирал слишком буднично, слишком... нелепо. От руки одного человека, в тишине чужого дома, на полу, пахнущем стружкой и мёдом. Никто не увидит его последнего вздоха, не вспомнит его имени в связи с этим местом. Просто ещё один труп имперской собаки. И в этой обыденности, в этой непримечательности заключалась вся бездна его личного, окончательного провала. — Ты первый напал на это место, — голос юноши был холодным и ровным, без злобы, лишь с констатацией факта. — Не обнажай ты на меня свой клинок — остался бы жив. Парень встал, его белые волосы на мгновение вспыхнули в лунном свете, и он бесшумно подошёл к окну, откинув простую льняную занавеску. — Здесь больше оставаться нельзя. Надо двигаться дальше.