Сможем ли?

Человек, подавшийся всем корпусом вперёд и державшийся за край арки, застыл в немом наблюдении. Он выглядел... пораженно? На его лице застыла неуверенная, почти робкая улыбка, но взгляд Сынхена замылился от паники, беспорядочно метаясь по комнате в поисках спасения, поэтому он не успел её разглядеть. Песня в наушниках предательски продолжала играть, долбя по барабанным перепонкам. Сынхен застыл, как олень перед фарами, весь съежившись до крохотных размеров. Ну все. Это позор. Фиаско. Финита ля комедия. Он опомнился, только когда заметил, что чужие губы шевелятся. Мужчина что-то говорил. Сынхен ослабил мёртвую хватку на швабре, заторможенно понимая, что вцепился в нее так, словно от этого зависела его жизнь. Деревянный шест с глухим стуком упал у его ног, а Сынхен вырвал из ушей наушники. Музыка наконец смолкла, и его накрыла оглушающая, давящая тишина. До него дошло, кто перед ним. Как он мог не почувствовать раньше этот усилившийся, густой аромат ромашки? Некий Квон Джиен. Его наниматель. Пиздец. Сейчас его уволят. Он – бездарный работник. Не дав господину Квону снова открыть рот, Сынхен резко склонился в поклоне. — Простите! Я не должен был...— он неуверенно посмотрел на валяющуюся швабру. А что он не должен был, собственно говоря? За что извиняется? Сынхен так и не нашел конца фразы. Он не увидел того, как потух тот заинтересованный взгляд. Как медленно, будто против воли, сползла с губ Квон Джиена та самая неуверенная улыбка. Господин Квон убрал руку со стены. Сынхен, всё ещё сгорбленный, робко взглянул на него сквозь упавшие на глаза пряди, а затем выпрямился во весь свой немалый рост. Теперь, переведя дух, он мог разглядеть мужчину получше. Альфа был ниже него. Заметно. Он понимал это даже сейчас, стоя ссутулившись. Что было... необычно. Как, впрочем, и его феромон. У него было красивое, утончённое лицо. Чёрные волосы с небрежно выкрашенными в розовый кончиками, яркая, броская одежда. Он и правда производил впечатление человека не из общей массы. Нетипичного человека. Нетипичного альфы. Господин Квон смотрел пристально, прямо в глаза. В его взгляде читалось что-то непонятное. Разочарование? Угасшая надежда? Что... — Продолжай, — произнёс он чуть погодя спокойным, ровным тоном. И ушёл. Просто развернулся и скрылся за поворотом коридора. Кошки неуловимой тенью тут же метнулись вслед за ним, но Сынхен не заметил этого, уставившись в пустоту арки. Аромат ромашки начинал давить на виски, сжимая голову стальным обручем. Вот-вот, и его мозг схлопнется. Он передёрнул плечами, пытаясь сбросить непонятное, фантомное чувство. Словно он и правда чем-то в мгновение ока разочаровал другого. Что за бред? Сынхен перевел взгляд на наручные часы. 19.53. Совсем скоро закончится его первый рабочий день, из-за впечатлений о котором у него ужасно гудела голова. Хотя, казалось бы, чему впечатляться? Сиди да пыль протирай в роскошном доме день напролёт. Уже по дороге назад, сидя в такси после того, как недолго перекурил на обочине, Сынхен неуверено жевал нижнюю губу. Щека, прислонившаяся к холодному стеклу такси, всё ещё горела от прилива крови. Сынхен сидел, застыв в одной позе, не замечая, как город за окном медленно погружается в вечерние сумерки. Неоновые вывески размывались в полосы света, но он их не видел. Перед его внутренним взором снова и снова прокручивался тот самый кадр: распахнутые глаза, рука на арке, тихая улыбка, которую он заметил лишь краем глаза, уже когда она угасала. «Продолжай». Это слово эхом отдавалось в его черепной коробке. Оно было таким... плоским. Без интонации. Без гнева, без насмешки, без одобрения. Просто констатация. И от этого — ещё более унизительно. Что же его так напугало, когда он заметил мужчину? Он прекрасно знал, что находится не в своем доме, что в любой момент может вернуться хозяин, или еще кто, да хоть сраный Чан Ён. Его просто застали врасплох, не так ли? Тогда почему потом, спустя мгновение, он не расслабился, осознавая, что перед ним не вор, не маньяк, не посторонний человек с улицы, а хозяин дома? Побоялся, что его отчитают за странные танцы во время уборки? А кто ж, блять, не танцует во время уборки с музыкой. Тем более, это был не страх, нет. «О чём ты, блять, думал?» — все равно язвил внутренний голос, пока такси резко тормозило на светофоре. «Танцы с шваброй? В чужом доме? В первый же рабочий день? Идиот. Полный и окончательный идиот». Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как по щекам разливается жар. Это был не просто испуг. Это была оголённость. Он стоял в центре огромной, чужой гостиной, пойманный с поличным на самой своей сути — на этой дурацкой, детской, никому не нужной потребности превращать рутину в игру, в танец, в нечто большее, чем она есть. «Он увидел меня настоящего. И ему... что? Стало скучно? Стало противно?» Сынхен закрыл глаза, откинувшись головой назад. Такси тронулось, и вибрация двигателя отдавалась в его висках. Он пытался убедить себя, что должен быть рад. Рад, что его не выгнали с позором в первый же день. Рад, что этот Квон Джиен оказался не крикливым мудаком, а... каким-то тихим, странным. Но вместо облегчения его накрывала тяжёлая, знакомая волна. Волна, которая приходила каждый раз, когда он пытался быть собой, а не тем, что от него ожидали. Волна отвержения. «Настоящего меня снова не приняли», — прошептал он про себя, и слова повисли в душном воздухе салона такси, пахнущем ароматизатором «Свежесть альпийских лугов». Он сжал кулаки на коленях. Ну и хуй с ним. С этим Квон Джиеном. На следующее утро он проснулся с болезненным стоном. Сынхен встал за пять минут до будильника, в окна бились тяжёлые капли косого дождя. Он пару мгновений просто наблюдал за преждевременной кончиной капель о стекло. «Бля...» — подумал он. Сегодня ему предстоит обмокнуть. Поездить на такси дважды за день, к сожалению, было однодневной акцией. У него денег в карманах кот наплакал, платить ахуительную зарплату за чистую поверхность тумбочек ему пока никто не торопился, поэтому с этого дня он твёрдо решил добивать те две несчастные комфортабельные поездки в теплом салоне машины без рандомного человека в метро, дышащего тебе в ухо. Так, наскоро съев кусок батона и приняв душ, он выскочил из дома за два часа до начала рабочего дня. Чтоб в случае, если он заблудится, что с вероятностью в семьдесят процентов и случится, у него был запас времени. Правда, все равно пришлось вернуться домой, потому что Сынхен забыл зонт. С гугл картами в обнимку он сумел добраться до нужного места за час. Ему пришлось прокатиться в метро с двумя пересадками и пройти километр, утопая в грязи и лужах. Зато сейчас у него остался час в запасе. И что ему делать? Он не хотел в этом признаваться, но ему было страшно появляться в этом доме, поэтому возможность чуть отложить неминуемую участь его знатно порадовала. Так Сынхен и пропинал хуи вокруг да около дома еще минут пятьдесят, осматривая дорогой район, где в тему было бы прокатиться перекати-полю. Зато он теперь знал его вдоль и поперёк. В итоге ему все равно пришлось зайти в эту страшную обитель. Еще вчера ему вручили код от двери, поэтому он без проблем вошел, жмурясь и надеясь, что в доме никого не будет. Его никто не встретил, что и неудивительно. Это еще не говорит о том, есть ли кто-либо в доме или нет. Сынхен осторожно стянул мокрую куртку, оставил в прихожей зонтик и зашёл вглубь помещения. Гробовая тишина. Он остановился, напрягая барабанные перепонки. Вообще ничего. Сынхен выдохнул. Итак, на сегодня он запланировал домыть полы, до которых не успел добраться вчера, пропылесосить ковры, а ещё было бы неплохо изучить, сколько в этом доме ванных и туалетов, и везде прибраться. Но для начала кошки. Еще вчера он сфоткал расписание их питания. Первый приём пищи сразу после начала его рабочего дня – в 9.15. И, о Боже, какой ужас, им надо сварить яйца вкрутую. Нервный холодок пробежал по его спине. Он зашёл на кухню. Так, ладно, интернет в помощь. Гугл милосердно выдал ему, что яйца надо поместить в холодную воду, довести до кипения и после этого держать девять минут. Но то, как их приготовить, это лишь полбеды. Настоящая беда – это то, где их надо готовить. На этой самой кухне. Сынхен с минуту постоял, прожигая вгзглядом электрическую плиту, с которой никогда в жизни не имел дела. Ладно, опять. Гугл спасает. Для начала он полазил по полочкам в поисках небольшой кастрюльки, и, о чудо, она тут имелась. Набрал воды, достал яйца из, на удивление, практически пустого холодильника, и подошел к неизведанной территории. Значит так. Надо нажать на кнопку пуска на сенсорной панели, подождать пять секунд... И ничего не заработало. Сынхен перепроверил. Ну, он же не дегенерат, он знает, как выглядит кнопка пуска. Нажал еще раз с большей силой. Снова нажал. Когда ничего не заработало на этот раз, задержал палец, тупо потыкал по панели. И... нихера. Сынхен постучал по другим кнопкам, но плита кинула его в игнор, не замечая существования Сынхена. Он взбешенно затопал на одном месте. — Че за херота! По его оголенным лодыжкам прошлось что-то мягкое, шерстяное. Он опустил глаза. Зоа в новом наряде, на этот раз в маленьких кошачьих джинсах, прошлась по его стопам, потерлась о него пушистым боком. Сынхен вздохнул. — Твой рацион меня добъет. Он сделал еще одну попытку. Даже не пытаясь надавить, просто слегка ткнул подушечкой пальца на сенсор. И, о, чудо! Она заработала. Какой же он неадерталец, просто пиздец. Дальше было дело логики. Остальные кнопочки нашлись под рукой сами собой, яйца спокойно уложились в кастрюлю. Чистил и резал их Сынхен уже под чутким взором двух пар глаз мелких голодных созданий. Яйца он перемешал с очередным кормом. Кошки набросились на пищу, словно были умирающими голодающими. Сынхен, кряхтя, встал с корточек у мисок. Самое время приступить к работе. С мытьем полов Сынхен справился довольно быстро, разобравшись с этим за полтора часа. Ванная и туалет были отдельные, по одной комнате на каждый этаж. Хотя, может, их было больше в тех местах, куда доступ ему был закрыт. Санузел сиял идеальной чистотой. Господин Квон что, моющими средствами срет? Тем не менее, он помыл душ, ванну, туалет, стараясь лишний раз не лезть в шкафчики, где были лишь парочка кусков мыла и нераспакованные зубные щётки. Скорее всего, это гостевые уборные. Ну, то есть, господин Квон тут и не срет. В таком весёлом темпе прошла половина дня, за уборкой и летсплеем на ютубе. Сынхен чуть не забыл покормить кошек, однако те ему напомнили о себе. Только приблизилось время обеда, как Зоа с Аи тут же выли сиреной. В любом случае, Сынхен сделал пометку в голове установить на телефоне напоминалки. Стоило ему насыпать корм в миски, обновить воду и погладить по голове довольно мурчащую Зоа, он услышал за своей спиной шаги. И замер. Они были легкими, почти бесшумными, но он почувствовал их спиной — по тому, как воздух сгустился, наполнившись терпким, ромашковым ароматом.. Сынхен сам не понимал своей реакции, словно на эти усилившиеся феромоны у него был особый рефлекс, как у собаки Павлова. Каждый мускул его спины напрягся в ожидании. Вот только за шагами ничего не последовало. Сынхен сжал и разжал в руке упаковку корма, оглушительно шурщащую в тишине комнаты. У него появилось чувство дежавю. Ему не осталось ничего, кроме как встать, наконец убрав руку с пушистой маленькой головы. Коленные чашечки хрустнули. Ему, бля, пора начать делать разминки с утра, а то сдохнет в свои гордые тридцать один год, окаменев насмерть. — Вчерашний трек...— начал чужой спокойный голос. Он был тихим, почти осторожным, словно господин Квон прощупывал почву. Он прозвучал так близко, что Сынхену показалось, будто тёплое дыхание коснулось его затылка. В голосе не было ни насмешки, ни упрёка. Была... осторожная попытка заговорить. Словно мужчина протягивал ему тонкую, хрупкую веточку мира. И Сынхен сломал её. Он так и замер, спиной к другому, не оборачиваясь, не дал мужчине договорить. — Этого больше не повторится,— твёрдо произнес он. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неуклюжие, как сам Сынхен в эту секунду. Он не собирался говорить это так резко. План был простой: извиниться, поклониться и раствориться в пыли ковров. Но его тело, напрягшееся в ответ на усилившийся феромон, среагировало раньше мозга. Защитой. Грубостью. Он чувствовал, как за его спиной наступила пауза. Она была густой, тяжёлой, наполненной невысказанным. Сынхен почти физически ощущал, как смешанные чувства — лёгкое удивление, разочарование, а может, даже досада — борются в молчащем альфе. Воздух сгустился от аромата ромашки, который теперь казался не просто запахом, а воплощением самого Квон Джиена — настойчивого, тихого, непонятного. — Нет, все в порядке. Мне...— Джиен снова попытался начать, и в этот раз в его голосе прорвалось что-то искреннее, почти смущённое. Словно он, хозяин этого дворца, сам оказался не в своей тарелке. И этот слом в голосе, эта уязвимость, были для Сынхена опаснее любой злости. Злость можно переждать, перед ней можно пресмыкаться. Или наоборот, в ответ на злость можно устроить бунт. А что делать с этим? Он резко, почти отрывисто, закончил: — Я все понял. Больше не буду отвлекаться. Этой фразой он возвёл между ними стену. Высокую, гладкую, без единой зацепки. «Я — слуга. Ты — хозяин. Не пытайся быть человеком. Для меня это небезопасно». Наступила ещё одна пауза, более короткая, но более красноречивая. Он услышал, как господин Квон тихо выдохнул. Не вздох раздражения, а скорее... сдавленный звук отступления. Словно он держал в руках что-то хрупкое и ценное, а Сынхен неосознанно отшвырнул это, даже не взглянув. — Хорошо. Это слово прозвучало тихо и ровно. Но в нём уже не было той первоначальной, осторожной теплоты. Оно было таким же холодным и плоским, как и его собственное. Стеклянным. Шаги за спиной удалились. Только тогда Сынхен разжал челюсть, которую неосознанно сжимал так сильно, что у него заболела голова. Он медленно повернулся, убедившись, что кухня пуста. Кошки доедали свой завтрак, громко чавкая. Он провёл рукой по лицу, чувствуя странную, горькую пустоту. Он выиграл этот маленький поединок. Отстоял свои границы. Заставил его отступить. Тогда почему у него на душе было так гадко, словно он только что совершил что-то непоправимо глупое? Словно он, испугавшись призрака, выстрелил в живого человека. Отставить сопли. Пора продолжать работать. Он кое-как достал пылесос из кладовки, чуть не обрушив на себя лавину из бытовой химии. Кто вообще хранит пылесосы на верхних полках?! Стереотип о том, что у всех богатых были роботы-пылесосы, очевидно, был мифом, потому что он обшарил всю комнату, но так и не нашел его. А в других помещениях не замечал. Может, маленький помощник работал там, куда ему нельзя было. В момент, когда Сынхен собирался включить пылесос, случились целые две вещи. Во-первых, у Сынхена заурчал живот. Еще вчера вечером он заварил себе лапшу быстрого приготовления и оставил в контейнере, чтобы сегодня взять с собой. Но, как самый настоящий лох, забыл. А пользоваться кухней, тем более, чтобы приготовить что-то себе, он не решался и не решится никогда. Во-вторых, послышалась музыка. Это было фортепиано. Он нерешительно замер. И, вздохнув, потащил пылесос назад. Сынхен подгадает момент, когда никого дома не будет, а сейчас... Мало ли, он помешает? И его уволят, конечно же, что еще. Он вновь не пересекался с господином Квоном до самого окончания дня. Было кое-что интересное: весь день, шесть часов напролёт, из той самой комнаты продолжали доноситься звуки фортепиано. Порой это была льющаяся, незнакомая мелодия, но моментами она прерывалась резкими ударами по клавишам и полной тишиной. Потом начинала играть абсолютно другая музыка. Сынхен никогда в жизни никому не признался бы, что добрых полчаса посреди дня просидел на полу у двери, просто слушая. Эта работа быстро успела стать его рутиной. В среду в доме никого не было. Всё было так же: уборка, кошки, пространство. Сынхен наконец смог пропылесосить дом. Единственное, что поменялось – это наряд Зоа (интересно, это хозяин дома ее каждое утро одевает?) и ярко-розовый стикер на холодильнике. «+82 * ***-**-** – мой номер телефона. Пиши по разным спорным вопросам. Если надо будет купить что-то из продуктов, бытовой химии и тому подобного, пиши мне. Вынос мусора по средам, в 12.00». Он оторвал листок от холодильника, помотал им в воздухе. В итоге сложил, неуверенно закусив губу, и кинул в карман, так и не занеся номер в записную книжку. В четверг посреди дня ему позвонила Черин с расспросами о том, как ему его новое трудоустройство. И Сынхен ответил, что это лучшая работа за последний год. Что было правдой. Когда в доме не было хозяина, конечно. Квон Джиен был словно тенью в своём доме. Оба раза, когда Сынхен его видел, тот был ярко одет, но все равно выглядел потускневше. Убранство пентхауса выглядело живее, чем его хозяин. Сынхен вообще не мог объяснить то странное чувство, которое его охватывало, когда рядом оказывался Квон Джиен. Какая-то... тоска. Жалость. Стыд? Это просто смешно. Нет ничего страшного в том, что тот застукал его за нелепыми танцами. Не за дрочкой ведь. Правда же? Вечером, за пять минут до окончания своего рабочего дня, Сынхен столкнулся с господином Квоном в коридоре лицом к лицу. В буквальном смысле — он выходил из гостевого санузла с ведром и тряпками, а господин Квон, видимо, направлялся на кухню. Они замерли в узком пространстве, где невозможно было разминуться, не соприкоснувшись плечами. Сынхен инстинктивно прижался к стене, пропуская. Квон Джиен лишь кивнул, но не прошел. Его взгляд скользнул по ведру, тряпке, по влажным от воды рукам Сынхена. Воздух, как всегда, наполнился густым ароматом ромашки, но на этот раз в нем чувствовалась усталость, тяжесть прошедшего дня. Он вдохнул так, словно собирался что-то сказать, но этот вдох так и повис в воздухе, не найдя завершения в обличии слов. И тут Сынхен скользнул взглядом по рукаву чужой рубашки, замечая. На манжете белой, дорогой рубашки господина Квона, почти у самого запястья, ярким пятном выделялось засохшее чернильное пятно. Синее, размазанное, будто кто-то в отчаянии провел по бумаге и задел рукав. А из полуоткрытого кармана брюк выглядывал уголок смятого нотного листа. Сынхен невольно перевел взгляд на лицо мужчины. Под глазами лежали темные, почти фиолетовые тени, а сами глаза были прищурены от явного напряжения. Выглядел он так, словно не спал всю ночь. Словно бился над чем-то, что не хотело поддаваться. И Сынхену внезапно, с неожиданной остротой, захотелось спросить: «У вас все в порядке?» Не как слуге у хозяина, а как одному человеку — другого. Этот импульс был настолько сильным и несвоевременным, что он едва не поддался ему, уже открыв рот. Но он поймал на себе взгляд господина Квона. Взгляд усталый, но цепкий, изучающий. И в его глубине снова мелькнула та самая тень — не разочарования, а скорее отстраненного, почти научного интереса. Словно он видел не просто уборщика, прижавшегося к стене, а какой-то сложный, непонятный механизм, в работе которого он пытался разобраться. Сынхен резко опустил глаза. Импульс угас, сменившись привычным холодком страха. Что он вообще может сказать этому человеку? Квон Джиен молча отступил на шаг, давая ему пройти. Сынхен прошел по коридору, чувствуя на спине его взгляд. Он понял: господин Квон бессознательно продемонстрировал свое состояние — творческий хаос, усталость, поглощенность. И в этот раз Сынхен его увидел. Увидел и снова не отреагировал, не подал знака, что понимает. На следующее утро на холодильнике его ждал новый розовый стикер. «Приберись, пожалуйста, в комнате с фортепиано». Чёрным по розовому, чётким почерком. Сынхен медленно отклеил записку, ощущая, как у него слегка подрагивают пальцы. Та самая комната. Та, откуда рождалась музыка. Это была не просто очередная задача по уборке. После вчерашней встречи в коридоре она звучала как тихое, завуалированное признание. Приглашение заглянуть за завес. Последняя, едва слышная попытка достучаться. И Сынхен, стоя с розовым листком в руках, чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Он подошел к двери, которую до этого лишь слышал. Рука сама потянулась к ручке, но замерла в сантиметре от металла. Что-то сжалось у него внутри. Это было глупо — бояться комнаты. Но он боялся. Боялся вторгнуться в то единственное место в этом доме, которое, казалось, дышало. С глубоким вдохом он нажал на ручку и вошёл. Комната была залита полуденным светом, льющимся из панорамного окна. В центре стоял величественный чёрный рояль, его глянцевая поверхность поймала солнечный зайчик и слепила глаза. Но не это заставило Сынхена замереть на пороге. Комната была... живой. В отличие от стерильной чистоты остальных помещений, здесь царил творческий хаос. Стол был завален испещрёнными нотами листами, некоторые скомканы и отброшены в сторону. На диване лежало скомканное одеяло, словно кто-то провёл здесь ночь. На подоконнике стояли три пустые кофейные чашки, а на ближайшем стуле висела наброшенная чёрная куртка. И запах. Воздух был густым и насыщенным — не просто запах ромашки, а её концентрированная, почти осязаемая сущность, смешанная с ароматом старой бумаги, воска для дерева и чего-то ещё... чего-то горького, вроде перегоревшего кофе и усталости. Сынхен сделал шаг внутрь, и его носоглотку заполнила эта смесь. Она была настолько сильной, что голова пошла кругом. Это был не просто запах. Это была аура. Аура самого Квон Джиена, впитанная стенами и мебелью за бессчётные часы, проведённые здесь. Он подошёл к роялю. Его пальцы сами потянулись к клавишам, но он сдержался, лишь проведя подушечкой по пыльной крышке. Пыль. Здесь её было больше, чем где-либо ещё. Значит, даже горничные сюда не заходили. Это было святилище. Уборка здесь чувствовалась кощунством. Казалось, что каждая брошенная на пол испорченная нота, каждое кофейное пятно на столе — это часть процесса. Часть его музыки. Собрав волю в кулак, Сынхен принялся за работу. Он аккуратно сложил ноты в стопки, стараясь не вчитываться в карандашные пометки на полях. Он вытер пыль с рояля с почти религиозным трепетом. Он собрал чашки и отнёс их на кухню, а одеяло аккуратно сложил. И всё это время его не покидало странное чувство. Чувство, что он не просто убирается. Он прикасается к чему-то сокровенному. Видит ту сторону господина Квона, которую тот никогда никому не показывает — незащищённую, одержимую, поглощённую творением. Когда он мыл пол, его взгляд упал на один скомканный лист, закатившийся под диван. Он поднял его и машинально разгладил. Это были не ноты, а строчки, написанные от руки. Слова, поверх которых были набросаны аккорды. «...и в тишине между тактами Я слышу эхо пустых залов... ...пыль на крышке рояля... ...и чьё-то дыхание за спиной...» Сынхен бросил лист на стол, словно обжёгшись. Он не должен был этого видеть. Это было слишком личное. Он вторгся туда, куда его не звали. Закончив, он в последний раз окинул взглядом комнату. Теперь она сияла чистотой. Было стерильно, аккуратно... и безжизненно. Чувство вины скрутило его внутренности. Он уничтожил свидетельства чужого творческого горения. Превратил святилище в музейный экспонат. Зачем госполин Квон попросил убраться его здесь? Если никого раньше не впускал? Зачем дал осквернить святилище? Выйдя и закрыв дверь, он почувствовал себя опустошённым. Весь остаток дня он ходил по дому, крадучись, словно совершил преступление. Глубоко в подсознании он понимал, зачем его пригласили в эту комнату. Господин Квон увидел его душу – и отплатил тем же. И Сынхен не знал, как ему реагировать. А когда вечером уходил, он снова увидел его. Господин Квон стоял в гостиной, спиной к нему, глядя в окно на зажигающиеся огни города. Он не обернулся, не произнёс ни слова. Но Сынхен почувствовал — он знает. Знает, что Сынхен был в его комнате. Чувствовал это по напряжению в его спине, по тому, как сжались его пальцы. Сынхен проскользнул в прихожую, стараясь дышать тише. —До свидания, — бросил он в пространство, не ожидая ответа. Ответа и не последовало. Лишь когда дверь закрылась за ним, Квон Джиен медленно повернулся и посмотрел на ту самую дверь. Туда, где теперь пахло чистящим средством, а не вдохновением. И в его глазах снова мелькнуло то самое разочарование. Но на этот раз смешанное с чем-то ещё... с тихим, щемящим любопытством.