Плен в алом бархате

После той ночи в воздухе между ними повисло новое, невысказанное напряжение. Это была не враждебность и не борьба за власть. Это было нечто более сложное — взаимное признание темной, симбиотической связи, которая срослась из ревности, властности и яростного влечения. Кай перестал скрывать свою одержимость. Его взгляд следовал за ней по залам не как надзирателя, а как голодного хищника, знающего, что добыча уже поймана и помечена. Но теперь в его наблюдении была не только собственническая гордость. Появилась почти... нежность. Странная, извращенная нежность человека, который нашел в другом такое же темное отражение своей души. Они были похожи. Слишком похожи. И это осознание было одновременно пугающим и пьянящим.Однажды, заседая в тронном зале,где решалась судьба вампира, обвиненного в предательстве, Даниэлла ловила себя на том, что ее мысли блуждают. Она смотрела на Кая, на то, как он сидит на своем троне — царственный, неумолимый, его власть была осязаемой, как электричество в воздухе. И вместо того чтобы чувствовать гнев или страх, она ощущала прилив гордости. Гордости за него. За его силу. За его непоколебимость. За то, что он был ее. Предатель умолял о пощаде, его голос дрожал от ужаса. Аро склонился к Каю, шепча что-то о возможной выгоде от сохранения ему жизни. Кай слушал, его лицо было каменной маской. Затем его взгляд медленно скользнул к Даниэлле. Он не спрашивал ее мнения. Он просто смотрел. И она, встретив его взгляд, едва заметно покачала головой.Одного этого было достаточно. — Смерть, — произнес Кай, и его слово прозвучало как приговор всему миру. Вампира утащили, его крики затихли в глубине коридоров. Даниэлла не ощутила ни триумфа, ни сожаления. Был лишь холодный, чистый кайф от соучастия. От того, что ее молчаливое мнение имело такой вес. От того, что они были единым целым в этот момент — Судьей и... Советником? Соучастником? Она не могла подобрать слова. Позже, в их покоях, он подошел к ней, пока она снимала тяжелые парадные украшения.— Ты была права, — сказал он просто. — Он был слаб. И слабость в нашем мире заразна. — Я ничего не сказала, — ответила она, глядя на его отражение в зеркале. — Тебе и не нужно было, — он положил руки ей на плечи, его пальцы сомкнулись на ее коже. — Я чувствую тебя. Здесь. — Он прикоснулся к ее виску. — И здесь. — Его рука скользнула вниз, к ее груди, где билось ее бессмертное сердце.Она закрыла глаза, позволяя волне тепла накрыть ее. Это было страшнее, чем любая страсть, любая ярость. Это было... доверие. Абсолютное и пугающее. — Мы становимся одним целым, Даниэлла, — прошептал он, его губы коснулись ее шеи. — И это ужасает меня больше, чем любая война. Она повернулась к нему, ее руки сами потянулись к его лицу.— Почему? — Потому что я больше не знаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты, — признался он, и в его глазах, таких вечно уверенных, мелькнула тень уязвимости. — И если я потеряю тебя... я потеряю часть себя. Это была не любовь в человеческом понимании. Это было нечто более древнее, более примитивное и более прочное.Одержимость. Привязанность хищника к своей паре. Осознание того, что они — две стороны одной медали, тьма и тень, неспособные существовать друг без друга. Она притянула его к себе, и их поцелуй был не битвой, а молчаливым соглашением. Признанием этой новой, опасной реальности. В ту ночь их любовь была нежной. Медленной. Почти... исцеляющей. Он исследовал ее тело с благоговением, словно боялся сломать хрупкое равновесие, которое установилось между ними. А она принимала его ласки, понимая, что за его силой скрывалась та же ранимая, бессмертная душа, что и у нее. Лежа в постели, прижавшись к его груди и слушая ровный стук его сердца — такого же мертвого, как и ее, но все равно бившегося в унисон с ее собственным, Даниэлла поняла, что пересела грань. Точку невозврата. Она больше не хотела сбегать. Не хотела его свергать. Она хотела править этим адом вместе с ним. Плечом к плечу. Как равные. Как партнеры. И самое ужасное было то, что это чувство было самым настоящим, что она испытывала за всю свою долгую, бессмертную жизнь. И она была готова принять его, со всеми вытекающими последствиями. Даже если это означало окончательно похоронить ту девушку, которой она была когда-то. Та девушка была слабой. А она — нет.