Плен в алом бархате

Даниэлла не могла уснуть. Тело гудело от адреналина и шока, каждый нерв был оголен. Она снова и снова переживала момент той животной ярости в библиотеке. Страх смешивался с чем-то острым, запретным — с осознанием той первобытной силы, что таилась в Кае. Она ненавидела его. Но та дрожь, что пробежала по ее спине, когда он прикоснулся к ней с такой необузданной страстью, была не только от ужаса. Это признание заставляло ее сжиматься от стыда.Она стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, когда дверь в ее покои бесшумно открылась. Она вздрогнула, но не обернулась. Она знала, кто это. Его присутствие ощущалось кожей, наполняло комнату, как густой, тяжелый аромат.Он не говорил ничего. Она слышала его тихие шаги по ковру. Он остановился прямо за ней. Она видела его отражение в темном стекле — высокое, темное, почти сливающееся с ночью. — Ты не должна была меня провоцировать, — его голос был низким и хриплым, без прежней холодности. В нем была усталость и что-то еще. Что-то напряженное, как натянутая тетива.Даниэлла молчала, глядя на их двойное отражение — ее хрупкую, бледную фигурку и его могущественную тень, поглотившую ее. — Я сказал, что сломаю тебя, — продолжил он. Она почувствовала, как его пальцы коснулись ее волос, нежно, почти с удивлением, контрастируя с жестокостью прошлой сцены. — Но я не хочу осколков. Я хочу, чтобы ты горела для меня.Его руки медленно опустились на ее плечи. Прикосновение было обжигающе-холодным и заставило ее вздрогнуть. Но на этот раз она не отпрянула. Какая-то часть ее, та самая, что отозвалась на его ярость, была парализована и заинтригована. — Ненавидь меня, — прошептал он, губами касаясь ее обнаженного плеча, прямо у синяка, оставленного его пальцами. — Ненавидь всем своим существом. Но перестань бороться с неизбежным. Он повернул ее к себе. В полумраке комнаты его глаза пылали не знакомым холодным огнем, а глубоким, алым свечением, словно раскаленный металл. В этом взгляде не было места ярости библиотеки — лишь всепоглощающая, хищная потребность, столь интенсивная, что от нее перехватывало дыхание. И когда ее тело отозвалось на этот взгляд предательской волной жара, Даниэлла поняла, что проиграла еще одну битву — битву с самой собой.Его губы нашли ее губы. Но это не было насилием, как тогда. Это было медленное, неумолимое завоевание. Его язык скользнул в ее рот, властный и требовательный, вышибая последние мысли о сопротивлении. Вкус его был холодным, как ментол, и опьяняющим, как крепкий алкоголь. Ее руки сами потянулись к нему, впились в его плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в этом водовороте. Ногти впились в дорогую ткань его рубашки.С тихим рычанием он сорвал с нее остатки разорванного платья. Его пальцы скользнули по ее обнаженной коже, и каждый след, оставленный ими, горел ледяным пламенем. Он не просто касался ее — он изучал, словно заново открывая каждый изгиб, каждую линию. Его ладонь обхватила ее грудь, большой палец провел по уже затвердевшему соску, заставив ее выгнуться от внезапного удара наслаждения, смешанного с болью. — Ты видишь? — прошептал он, его губы скользили по ее шее к ключице. — Твое тело знает правду. Оно знает своего хозяина.Она не могла отрицать. Ее плоть предавала ее, отвечая на каждое прикосновение дрожью и жаром. Он поднял ее на руки — легко, словно перышко — и отнес к огромной кровати. Его собственная одежда исчезла с него каким-то одним, ловким движением. В лунном свете его тело казалось высеченным из мрамора — идеальным и пугающе мощным. Широкая спина, плечи,большие мускулы и волна страсти.Когда он лег на нее, вес его был и тяжелым, и желанным. Он пригвоздил ее к шелковым простыням, и это чувство полной физической подчиненности парадоксальным образом пробудило в ней новую волну страсти. Это уже не была битва. Это был танец. Темный, опасный и бесконечно соблазнительный. Его рука скользнула между ее ног. Пальцы нашли ее ядро, влажное и горячее от возбуждения, которого она стыдилась, но не могла отрицать. Он касался ее с безжалостным мастерством, заставляя ее стонать, кусать губы, чтобы не издавать этих постыдных звуков. Она пыталась бороться, выгибаясь, но ее движения были уже не попыткой сбежать, а ритмом, который ее тело задавало само. — Перестань сопротивляться, — приказал он хрипло, его дыхание было горячим у ее уха. — Прими это. Прими меня. И она приняла. Когда он вошел в нее, это было не вторжение, а заполнение пустоты, о которой она даже не подозревала. Боль от растяжения мгновенно сменилась всепоглощающим чувством полноты. Он двигался внутри нее с сначала с медленной, почти мучительной неторопливостью, позволяя ей прочувствовать каждый миллиметр, каждое движение.Но вскоре контролируемый темп сменился диким, животным ритмом. Его толчки становились все глубже, все мощнее. Она обвила его ногами вокруг спины, притягивая его ближе, глубже, встречая каждый его толчок ответным движением бедер. Ее пальцы впились в мускулы его спины, оставляя на коже красные полосы. Она кусала его плечо, и солоноватый вкус его кожи на ее языке был самым сильным афродизиаком. Зеркало на стене отражало их сплетенные тела — его темную мощь и ее бледную хрупкость, его абсолютное доминирование и ее яростную, отчаянную ответную страсть. Комната наполнилась звуками их тяжелого дыхания, приглушенных стонов и шепота кожи о кожу.Волна нарастала, неотвратимая и всесокрушающая. Даниэлла чувствовала, как внутри нее закипает что-то темное и сладкое. Она уже не могла отличить ненависть от наслаждения, боль от удовольствия. Она кричала, когда оргазм накрыл ее, — долгий, судорожный крик, в котором было и освобождение, и капитуляция. Его собственное извержение последовало за ним с низким, гортанным рыком. Он вогнал член в нее до предела, прижимая ее к кровати так сильно, что казалось, они вот-вот сольются в одно существо. Он замер, и в этой абсолютной неподвижности было больше интимности, чем во всей предыдущей страсти.Он медленно опустился на нее, его вес все еще прижимал ее. Его лицо было скрыто в ее волосах. Они лежали так, слушая, как «бьются» их мёртвые сердца. Прошло несколько минут. Он поднялся на локоть, глядя на нее. Его взгляд был задумчивым, почти нежным, и это пугало ее больше, чем любая ярость. —Никто не коснется тебя так, кроме меня, — прошептал он, проводя пальцем по ее мокрому от пота виску. — Никогда.Он не ждал ответа. Он встал, его движения были плавными, полными странного удовлетворения. Он оделся в темноте и вышел, оставив дверь приоткрытой.Даниэлла лежала неподвижно, чувствуя, как ее тело ноет и гудит. Воздух был густым от их запахов. Она была разбита, опустошена и до странности… жива. Эта ночь стерла все границы. Врагом была не только его власть, но и ее собственная плоть, с такой готовностью откликнувшаяся на его прикосновение. И она не знала, как жить с этим знанием.