Самолёты

***

—Когда ты с ней расстанешься? —сладкий, но от этого такой противный голос послышался из-за дверей аудитории, когда я приоткрыла одну из тяжелых створок, —Егор, ты мне обещал.       Я широко распахнула свои ярко-голубые глаза, и мои выразительные черты лица исказились от негодования и боли, которую мне пришлось испытать в этот момент. Хотелось прямо сейчас устроить скандал, но желание услышать его ответ заставило слушать дальше. —Алён, мне очень нужны деньги Валевского. А если я обижу его безымянную и ничего из себя не представляющую дочку, то о них могу даже не думать.       По сбившемуся дыханию я поняла — они целуются. Черт, как же приторно и фальшиво!       Я распахнула большие двери в аудиторию и встала в проходе, скрестив руки на груди. Обида и злость били мне между ребер, кровь вскипала, и хотелось кричать. Но я не позволила себе заплакать. Не хотела, чтобы это видел человек, только что изменивший с очередной студенткой на преподавательском столе. Почему очередной? Потому что я сама была его ученицей, уже выпускницей. Я знала, что это неправильно и пошло, но всё равно оставалась рядом с ним, несмотря на осуждения со стороны близких, на его агрессию и синяки, переодически появляющиеся на стройной фигуре и длинных ногах. —Лер, ты как тут? —Егор кинул в полуголую студентку её короткое пурпурное платье, на цвет которого я бросила осуждающий взгляд.       Алёна была второкурсницей, яркой и беспринципной. Её хотели мальчики-студенты, к ней тянулись приезжие из провинции девочки, но она была не такой, как я, который восхищались все. Как бы высокомерно это ни звучало. Алёна интересовалась легкими деньгами, искала варианты и крутила всеми кошелькам, встречающимися ей на пути, даже если они и были не совсем большими.       А я была абсолютно другой. Знала себе цену, умела держать лицо и, главное, умела сохранять холодный взгляд, когда мир рушится. Как говорила моя лучшая подруга Алина, я была своего рода богемой в институте: на меня бросали восхищенные взгляды, обращались за советами даже в пустяковых делах и таяли от одного проницательного взгляда. Я всегда носила дорогую одежду, как и сейчас —на мне были классические черные брюки и жилетка — , меня украшали дорогие камни и всегда одно и тоже кольцо за несколько тысяч долларов. Мне довелось рости в богатой семье, где ценился имидж. У отца было крупное архитектурное бюро. Фамилию Валевских знали по всей Москве и даже за её пределами, она решала проблемы детей и жены её главного обладателя и дарила мне как возможности, так и проблемы. Сейчас, например, такой проблемой был Егор.       Застегнув пуговицы на платье, Алёна бросила на меня испуганный взгляд и поспешила уйти от надвигающегося шторма в виде скандала. —Лера, я тебе сейчас всё объясню. —Егор сделал несколько шагов навстречу, а я уже сидела за одной из длинных парт, —У меня с ней ничего серьезного. Так, мимолетное увлечение. —Да, правда? —я наивно сморщилась, поджала нижнюю губу и часто заморгала густыми ресницами.       Егор Платонов был из рода тех преподавателей, о которых грязные слухи разлетались по институту со скоростью света. Коллеги его откровенно не любили, парни со старших курсов обходили стороной, оставляя колкости за спиной. И единственное, что позволяло ему держаться на плаву, — красивая девушка из обеспеченной семьи, которая явно от него не зависела. А если даже я в нём что-то нашла, значит это «что-то» в нём всё-таки было. —Лерчик, я когда-нибудь тебе врал? —он провел рукой по её изящному плечу, и я улыбнулась, чувствуя, что внутри затягивается тугой узел. Мой стан выпрямился, как струна, и ледяные глазами, похожие на отцовские, сверкнули. —Например, сейчас. —я повела плечом и сбросила с себя тяжелую руку, —Я всё слышала. И про безымянную дочку, и про деньги.       За окно раздался раскат грома, от которого Платонов вздрогнул. Его лицо исказилось от услышанного, и на лбу выступили капельки пота со злостью. Я поднялась на ноги и положила руку ему на ходящую вверх-вниз грудь. —Мы расстаемся. —на удивление, мой голос даже не дрогнул, когда я перечеркнула последние три года своей жизни, и от этого Егор задышал ещё чаще, —Пускай твои никчемные и никому не нужные проекты кто-нибудь другой переводит. Да, и про финансирование можешь забыть. —Так значит, да? —его глаза налились кровью, и Егор сдавил тонкое запястье, от чего я зашипела, —Тогда и ты о дипломе постарайся забыть. —Пошли Вы к черту, Егор Сергеевич. —я уже знала, что сейчас он выйдет из себя и избежать этого не получится, поэтому добавила, —Ищи себе новую дурочку, альфонс.             Егор поднял руку, и уже через считанные секунды я почувствовала, как моя бархатная кожа загорелась от боли и силы, с которой по ней ударили. На плече уже не оставалось места без синяков, но руки всегда были чистые, потому что дома я никогда не носила вещи с рукавами, и он это знал. Егор ударил не в первый, но уже точно в последний раз.       Как только я вышла из института и села в свою черную Ауди, слёзы потекли рекой по светлой коже. Каштановые волосы, густые и вьющиеся, прилипали к соленным дорожкам на лице, и я их постоянно сдувала, чувствуя, как внутри неё все сгорает.       Дорога до коттеджного поселка, где жила наша семья Валевских, заняла больше часа, потому что вся столица сегодня решила встать в пробках. В машине я часто давала волю эмоциям, здесь меня никто не видел и не мог упрекнуть в слабости. Отец всегда учил нас с сестрой быть сильными, держать лицо, как бы больно ни было. И я следовала наставлениям папы. Всегда и везде. Только у шлагбаума на въезде в посёлок я перестала плакать, вытерла растекшуюся тушь салфетками и натянула привычное выражение лица: невозмутимое и суровое .       Оставив машину у ворот, я вышла из нее и подняла глаза на двухэтажный кирпичный дом, выполненный в стиле классической архитектуры. Здесь мне было родным всё, начиная с закрытой стеклянной веранды перед дверью в дом, заканчивая большими полукруглыми окнами на кухне и в моей спальне. Этот семейный очаг, который горел уже далеко не первый год, проектировал лично отец, поэтому и в сердцам домочадцев он отзывался с огромный любовью.       Сегодня была пятница. Я знала, что дома только старшая сестра — Марина. И это очень радовало, ведь никому ничего объяснять не придется. Младший брат Сева обычно приходил домой в районе шести. Мама, переводящая книги на разные языки, работала лишь для души, потому что необходимости в этом не было. А отец частенько допоздна засиживался в компании, заботясь о её благополучии и процветании. Так, в полном составе по будним дня семья Валевских собиралась за кухонным столом уже поздним вечером.       Дверь была открыта настежь, как и всегда в теплое время года. Я прошла вглубь дома и краем глаза увидела, что в просторной и светлой гостиной на полу сидит Марина, расчерчивая большие листы бумаги новыми проектами. —Лер, ты чего так рано? —на вопрос старшей сестры я не ответила и прошмыгнула к лестнице, ведущей на второй этаж.       Я хлопнула дверью в ванную комнату и сбросила с себя черный костюм, затем открыла кран, уперлась дрожащими руками в края раковины и не поднимала головы. Вода текла, я смотрела на неё и продолжала плакать. Тело сводило, ноги были ватными, и голова разрывалась от гнетущих мыслей. Единственными нетронутыми за все эти три года местами на изящном теле оставались красивые татуировки — маленькая ласточка под ключицей и ещё одна миниатюрная надпись почерком родителей возле щиколотки, — которые она набила в восемнадцать лет. —Это синяки что ли? —холодная ладонь дотронулась до участка кожи, где она начинала синеть, —Лер, откуда по всему телу?!       Голос сзади становился жестче и требовательнее.       Я выключила воду и развернулась лицом к вошедшей. Напуганными светло-голубыми глазами на меня смотрела блондинка с волнистыми локонами. Она была чуть выше, схожего со мной телосложения и такими же изящно-выступающими ключицами. Марина родилась на три года раньше, но эта разница между нами, сестрами, ярко проявлялась в нашем поведении. Я импульсивная, непредсказуемая и всегда добивающаяся своего; Марина — тихая, рассудительная и утонченная. Между нами не было никакой особенной сестринской любви, мы предпочитали общаться на отвлеченные темы и не углубляться в жизнь друг друга, и это устраивало обеих. До сегодняшнего дня. Пока Марина не увидела синяки на моем теле. —Валерия, я задала вопрос. —всегда мягкая Марина наседала, подходя все ближе, —Откуда синяки?       Я, младшая сестра, стояла перед ней в комплекте нижнего белья, и все мои "узоры" на теле хорошо просматривались. —Не твое дело, Марин. Мои синяки тебе жить не мешают. Поэтому считай, что упала на тренировке.       Я вышла из ванной, надеясь, что на этом ненужный, как мне казалось, разговор с сестрой закончится, и посмотрела на большие настенные часы. Они показывали половину третьего. Оставалось несколько часов до встречи с друзьями в клубе, и выслушивание нотаций в мои планы не входило. —Это Егор? —вслед за мной Марина направилась в спальню, явно обеспокоенная увиденным, —Если это Егор, то своим молчание ты сейчас сделаешь только хуже. Сколько ещё маленьких дурочек он покалечит? —Значит, по-твоему я дурочка? —я резко остановилась, из-за чего сестра уперлась в мою ровную спину и затылок. От кудряшек приятно пахло розой и черным перцем — духи, которые я не меняла уже несколько лет. —Я такого не говорила. —светлое лицо Марины залилось краской, и от растерянности она задышала чаще, —Лер, мне небезразлично, что с тобой происходит. Я же вижу, что тебе больно. —Нет, мне не больно. —громко крикнула я, встряхнула волосами и ушла в свою спальню, хлопнув дверью.

***

      В неоновых прожекторах купался большой, но густо заполненный зал. Народу сегодняшним вечером собралось столько, что яблоку негде было упасть. Громко играла музыка, отражаясь басом по стенам; со стороны бара слышался приятных звук открывающихся пробок вина и шампанского, некоторые из которых стреляли в потолок у слишком пьяных гостей; за столиками в углу громко смеялись парочки; а на танцполе кружились пьяные, только что ставшие совершеннолетними подростки, отрывающиеся, как в последний раз.       На верхнем ярусе клуба, где обычно сидели те, кто пришел ради дружеской компании и за душевным разговором. За маленьким уютным столиком расположились трое: голубоглазая кудрявая шатенка, рыжая зеленоглазка и кареглазый брюнет. В своей скромной компании они собрали почти все компоненты внешности. Поэтому, где бы они ни появлялись вместе, были идеальным комплектом. —Я предлагаю выпить эту «Кровавую Мэри» за освобождение! —поднял руку с коктейлем молодой человек. С его бокалом соприкоснулись ещё два, и по верхнему ярусу равномерно распределился радостный вскрик.       Я осушила бокал до дна и с грохотом поставила его на стол. Кажется, меня отпускало. Я счастливо улыбалась; говорила о том, что наконец-то сама решила закончить эти бессмысленные отношения; мое выражение лица было безупречным, и никто бы даже подумать не смог, что несколько часов назад жизнь буквально рухнула. —Ты прям отчислилась? —прищурившись от обжигающего горло напитка, спросила рыжая девушка напротив. Я кивнула, —И уволилась? —И уволилась, Алин. —на губах оставался томатный привкус, которой обжигал и заставлял хотеть выпить ещё, —Всё, вычеркнула и забыла.       Алина Чернышевская, которая сидела напротив и протягивала мне ещё один бокал, была отчаянной тусовщицей, легкой на подъем, покорительницей мужских сердец и уже бывшей однокурсницей Леры. Она знала и про мои отношения с преподавателем, и о причине периодической смены стиля в одежде. И сейчас Алина тоже догадывалась, что резкое расставание прогремело над институтом не просто так. —И чем же ты теперь собираешься заниматься? —вступил в разговор парень, который всегда был третей и главной подружкой в их компании, —К Владимиру Юрьевичу пойдешь?       Это был Максим Казанский. Судьба свела нас случайно: в том месте, где никак этого нельзя было ожидать. В отделении полиции. Пять лет назад его доставили туда за драку в общественном месте, где он выступал явно не в роли потерпевшего; а меня привезли из-за вождения в нетрезвом виде. Это был первый раз, когда я села за руль подаренной на совершеннолетие машины. —К отцу точно нет. —за спиной раздался пьяный крик, от которого я отмахнулись и нахмурилась, —Не хватало, чтобы он про институт узнал. Я тогда из дома до Нового года не выйду. —А если ты будешь постоянно дома сидеть, то родители, конечно, не догадаются? —усмехнулась Алина.       Я, призадумавшись, подняла глаза на друзей и немного помолчала. Да, они были правы. У родителей возникнут вопросы, которых мне очень хотелось бы избежать. —Я хочу попробовать себя в чем-нибудь новом. Необычном. Раз есть такая возможность, то надо ей воспользоваться. —У меня сестра говорила, что им в авиакомпанию стюардессы нужны. —Максим глубоко вздохнул от жгучего напитка и достал телефон из кармана джинс.       Я выгнула бровь, и моя мимика дала понять, что произнесенное меня заинтересовало. Это был шанс. Я прищурился, выпила ещё один коктейль и решительно сказала: —Звони сестре.