Доверие — обоюдоострый кинжал

Он постучал ещё раз, снова ненавязчиво, потому что, во-первых, болела голова, а во-вторых, Дикон точно услышал и точно просто не хотел открывать. Вздохнул, улыбаясь то ли нервно, то ли любовно, — он тоже ещё привыкал, правда, за всю его жизнь поменялось уже слишком много всего, чтобы снова не привыкнуть. Он занёс кулак, чтобы ещё раз постучать, уже громче, но передумал. — Юноша, может, Вы мне откроете? — спросил беззлобно, зная, что Ричард всё равно испугается, если чуть повысить тон. — Не открою, — послышалось в ответ, а затем: шаги, скрип кровати, шорох одеял, в которые оруженосец, видимо, завернулся с головой. — Сообщаю Вам, что это мой дом... — начал Алва, хотя попасть в его комнату, вообще-то, было не принципиально. Он только хотел сказать, что завтра им рано вставать. И он знал, что Ричард сам не встанет рано. — И моя комната! Или Вы считаете меня своей собственностью? — голос был теперь чуть приглушённым. — Я тоже иногда хочу побыть один! Рокэ попытался зачем-то сдержать улыбку, но понял неожиданно для самого себя, что смысла в этом никакого нет. Слуги уже знали, он не говорил, но они, конечно, все поняли, и сам с собой он мог быть честен. Он влюблён так сильно и так бесповоротно, что — до конца дней и до остановки сердца, пока ещё будет способен думать, не сможет иначе. Иногда губы у него еле заметно двигались, про себя проговаривая "Люблю тебя", пока ни к чему не относящееся, потому что немыслимо было назвать его — "Ты". И эти формулировки, присущие больше его молодости, когда все было просто и стремительно, ощущались инородно и неправильно, но вместе с тем приятно-щекочуще в груди, и он, как ни хотелось ему оставаться неуязвимым и непреклонным, понимал, что уязвить и склонить его на колени теперь может один конкретный человек. — Ричард, Вы так откровенно пользуетесь своим положением, — произнёс он чуть громче и даже не прислушиваясь понял, что Окделл выскользнул из-под одеяла и тихонько пошёл к двери. Не чтобы открыть, конечно: у него ведь есть это личное пространство и личное время. Но оттого влюблённому было только трепетнее ожидать любого его действия. Он вздохнул и продолжил, уже тише, потому что знал, что будет услышан: — Когда сочтёте нужным зайти ко мне, я буду ждать. Только, пожалуйста, сочтите нужным сегодня до полуночи, нам с Вами нужно рано собираться в дорогу. — А если не сочту? — раздалось прямо за дверью, и сердце Рокэ на мгновение замерло, и захотелось сказать ему то, что они оба и так знали: я-люблю-Вас-люблю-Тебя-люблю... — Я пошлю Хуана, чтобы он передал Вам мои слова. Его Вы пускаете? — Его — да. Рокэ отвёл глаза от двери: не хотелось представлять, что за ней стоит Ричард и что он так близко и так далеко одновременно. И что какому-то слуге, пусть и хорошему, дверь в эту комнату открыта, а ему, Первому маршалу и человеку, которого хотели бы заполучить столько женщин и мужчин, нет. Он умел держать себя в руках, если это было нужно, но сейчас было не нужно, и он позволил себе спросить, положив ладонь на круглую ручку двери, будто пытался почувствовать ответное прикосновение с той стороны: — Так бесповоротно ненавидите меня? Ответа не было так долго, что Рокэ уже собирался уйти, когда услышал: всхлип, который сначала принял за шорох, и голос, прозвучавший тихо, как будто они были в засаде. — Не знаю. Он весь вспыхнул, с ног до головы. Порыв, юность в жилах, желание сделать все на свете, желание жить и желание умереть. Он замер, как над обрывом. — Ричард, откройте дверь, — произнёс он, задерживая дыхание, и самому себе казался глупым и сам себя хотел остановить, но не мог, не видел особого смысла. Если Дикон ненавидит его, то ничего не изменится. А если не ненавидит, то что-то можно изменить. И если он уже знает о чувствах своего эра, ответ его никак нельзя принять за необдуманные слова глупого мальчишки. Он ведь и не был глупым мальчишкой. Просто запутался. И Рокэ так хотелось быть рядом, пока он распутывается обратно... — Ричард, — произнёс он, но теперь уже ни шорохов, ни всхлипов, ни даже дыхания было невозможно услышать с той стороны, только его собственное сердце грохотало, готовое пробить стены, чтобы увидеть причину и цель свою. Он приоткрыл губы, чтобы позвать ещё раз, но решил, что ещё не время, и с тихой тоской пошёл в свою комнату. Каждый шаг вызывал в нём желание остановиться, потому что дальше и дальше, и вот он уже не может вернуться и дождаться, чтобы Дикон открыл ему. Этот момент потерян. И ему приходилось говорить самому себе, что у них ещё много моментов в будущем, потому что он никогда не изменит своих чувств, а юноше ещё пару лет быть его оруженосцем. Он знал, что нужно дать время. И впервые чувствовал, что он хочет чего-то настолько сильно, что хватается за каждый миг. В своей комнате он откинулся на диван и, подтащив к себе лежавшую рядом гитару, позвал Хуана. Знал, что остальные слуги обычно ложатся спать рано. Он почти было попросил выпить, но за минуту передумал несколько мыслей и решил, что — не нужно. По крайней мере теперь, когда он как наяву видел перед собой глаза и фигуру Ричарда, ему хотелось оставаться трезвым. За все свои годы он уже успел отвыкнуть от этого состояния и казался самому себе другим. Не понимал ещё, нравится ли ему, но пока совсем не хотел выпивать. И было ещё кое-что: Ричарду не нравилось, когда он был пьян. — Монсеньор? — вернул его в реальность голос слуги. — Да, — он понял, что ладонь его сжимала гриф гитары, отчего на ней появились отпечатки от струн. — Собери вещи в дорогу. Мои и Ричарда. И если он не зайдёт сегодня, скажи ему, что нужно быть готовым в дорогу к шести утра, и разбуди его сам. Он вздохнул и мазнул по струнам, играя неуверенную и неясную ещё мелодию. Ему вдруг захотелось выговориться, что редко бывало, но рядом не было того, кто мог бы понять его так, как было нужно. К тому же, он никогда не говорил в слух того, что было ему особенно важно, и теперь не смог бы и сам это понимал. А тот, кому он действительно хотел что-то сказать, сидел в комнате и даже сам не осознавал своей ненависти или не-ненависти. И всё же... Он сказал "Не знаю". И он знал, кому говорил это, так что не мог ошибиться. Наигрывая неопределенную мелодию, всё больше похожую на какие-то племенные напевы, Рокэ думал об этом. "О, юноша, Вы не идиот. Вы не стали бы говорить человеку, влюблённому в Вас, что не определились со своими к нему чувствами, если бы хотели, чтобы он оставил Вас в покое. К счастью, этот человек — я, и мне это отчётливо понятно." И мелодия становилась сном, и Рокэ, взглянувший на часы, показывавшие пятнадцать минут до полуночи, вздохнул и, решив, что время для следующих шагов, видимо, ещё не настало, откинул голову назад на спинку дивана. Руки сами находим аккорды, и он хотел уснуть так, хотя тело болело бы наутро, но кто-нибудь из слуг, проходя мимо его комнаты с приоткрытой дверью, разбудил бы его раньше и предложил лечь в кровать. Он не понимал, хотелось ли ему смеяться или дать себе хорошо взгрустнуть. Может, и к лучшему было, что раньше он всё ощущал иначе. Он пролежал с закрытыми глазами какое-то время, даже спал будто бы, но все же услышал, как за дверью остановились и затаились. Как кот, он чувствовал приближение опасности, и так же, как кот, он знал, если домой приходил хозяин: мог различить его шаги и даже его невидимое присутствие отличить от других. Он усмехнулся ещё чуть сквозь сон и хотел что-нибудь сказать, но понял, что любые слова окажутся лишними, навредят, и остался в том же положении, снова закрыв глаза. Ричард стоял за дверью ещё недолго, не решаясь войти, но всё же переступил порог и замер там же, и Рокэ понять не мог, своё ли загнанное сердце слышит, или его. И Дикон не двигался и не отходил от двери, готовый в любой момент отступить, так что Рокэ ужасно хотелось улыбаться: пришёл, может, поздно, пришёл говорить с ним, и смотрит на него, и время течёт мимо, оставляя их в этом моменте, когда Ричард понимает что-то о себе, а Рокэ понимает что-то о Ричарде. Но от понимания так сладко, что можно умереть. И он готов был уже открыть глаза, притвориться только что проснувшимся, но юноша вдруг сорвался с места и громко зашагал сначала по коридору, а потом по лестнице. Он почти что бежал, и можно было подумать, что ему страшно, но Алва видел испуганного Ричарда, а этот был просто глубоко закопавшимся в своей душе, непривычный выпускать шипы и так легко их прячущий, не понимающий, как дальше жить и, возможно, не слишком этого желающий, но не колючий. Рокэ, отложив гитару, улыбаясь тихо и внутренне ликуя, упал лицом в подушки и быстро уснул. Как будто бы сердце его само давало ему отдохнуть перед будущими чувствами. Ещё несколько месяцев назад Лионель сказал ему, что мальчишке нельзя доверять, и что они будут присматривать за ним, чтобы он не натворил ничего непоправимого, и что Рокэ слишком много значения придаёт его присутствию в доме. Савиньяки не верили в то, во что с самого начала верил он: что Ричард не убьет его. Что, более того, Ричард никому не позволит убить его. И тогда ещё сложно было отвечать им честно, а всё-таки он понимал, что это нужно. И когда собрался с мыслями, сказал: — Я доверяю ему. И ещё: — Постарайтесь не говорить о нём плохо в моём присутствии, иначе нам будет сложно. Вернее, вам со мной будет сложно. И ещё: — Мы ведь все взрослые люди. Давайте без шуточек. Но он и сам улыбнулся, когда они первый раз пошутили над тем, что он влюбился. Они ждали этого, как возвращения Четверых. Он и сам ждал. Он не хотел бы влюбиться в кого-то, кроме Ричарда, и, может быть, поэтому так долго не влюблялся. Это было особенное. Он готов был хранить это сколь можно дольше. Он был уверен, что умрёт с этим или будет жить ради этого. Лионель сказал ему, что мальчишка предаст его, а Эмиль сказал, что мальчишке, кажется, нравится Катари, так что Рокэ несколько раз встречался с ней, чтобы понять, действительно ли это возможно. Он протягивал ей руку, брал её за запястье, кланялся ей и представлял, что это делает Ричард. Не инородно. Не кажется лишним. Значит, он мог бы... И от этого становилось горько, но вместе с тем укреплялось чувство. Потому что нельзя любить только с перспективой получить взаимность. Он тогда подолгу просиживал в гостиной и перебирал струны, и когда Ричард проходил мимо, чтобы выйти на улицу, сердце у Рокэ не замирало и голова не кружилась, потому что он ещё не надеялся, он только позволял себе молчаливо наблюдать и маленькими шагами приближаться к хоть одному полноценному разговору. Он приказал присматривать за Окделлом, но и сам порой без причины спрашивал, как у него дела, и без причины давал ему деньги, и без причины дома у них теперь была еда, а комнаты в особняке прибирались чаще, чем раз в пару недель. Он чувствовал в себе, впервые за долгое-долгое время, способность и желание быть рядом. Но совсем не получал этого в ответ. Ему теперь снился тот день, когда Ричард сказал ему: "Я Вас ненавижу!" Как тряслись у мальчишки руки и как он сдерживал слёзы, хотя ничего особенного не случилось: прошлое иногда держит так отчаянно, что освободиться из его оков становится сложно. Он помнил, как будто это было вчера, что сказал ему: "Это не взаимно, Ричард", — и надеялся, очень надеялся, что Дикон поймёт, ведь не просто так он называл его по имени чаще, чем просто оруженосцем или юношей. И даже смеяться не хотелось, шутить не хотелось, потому что ненависть его была так ощутима... Он не притворялся. Если бы притворялся, Рокэ принял бы эти слова гораздо легче. Помнил, как Ричард впервые плакал при нём: сначала взглянул на него из-под ресниц, краем глаза, и вдруг, решив внутри себя, что Рокэ Алва в его жизни ничего не значит, закрыл лицо ладонями и почти что взвыл. И подойти к нему было нельзя, и сказать что-то утешающее было невозможно: он ненавидел по-прежнему. И Рокэ тогда подвинул к нему бокал вина, а Ричард даже не стал отказываться, бросил обжигающий взгляд и отвернулся. Хотелось обнять его. Впервые за последние лет десять хотелось обнять человека. Прижать к себе и погладить по волосам, и сказать, что всё будет хорошо, но это было немыслимо. И в ушах постоянно звучало его "Я Вас ненавижу!". Он помнил, как ощущалось первое его прикосновение: когда Ричард вылезал из кареты и Рокэ подал ему руку, а юноша, совсем не задумавшись, вложил в неё свою, и только потом, оказавшись на земле, осознал и с той же ненавистью, только теперь перемешанной с неловкостью, быстро глянул в его сторону и зашагал вперёд. Увидел своих знакомых из Лаик, заговорил с ними, а у Рокэ пульсировала ладонь и горело сердце, и он коснулся щёк, чтобы проверить, не покраснел ли, и улыбнулся, потому что подумал: "Я люблю его", и "Сам не понял, что взял меня за руку", и "Хочется знать, о чём он думает". И как они не разговаривали, потому что Рокэ только и мог, что смотреть на Ричарда и искать изменений в его поведении и взгляде. И с удивлением осознавать, что ожидать взаимности — всплеск и жар, и что малейший намёк на её возможность даёт ему слишком много силы. И помнил, как совсем недавно, когда они были в игорном доме, Килеан спросил, что Рокэ думает о красоте Марианны, — и Ричард, как ему казалось, незаметно, сделал несколько шагов назад и отвернулся. Вроде как сохранял приличия, юношам не подобало участвовать в таких обсуждениях, а расстояние, которое было между ним и Алвой, не оставляло сомнений: он считался именно участником разговора, пока другие оруженосцы стояли поодаль. Теперь мужчина вспоминал, как в груди стало тесно, как он нашёл привычные слова, подходящие к ситуации, но совсем не выражавшие его мыслей. А мысли его были тогда: "Ревность ли это?" и "Что он со мной делает!" А Дикон и сам не знал, что делает, но не мог не догадываться, ведь не просто так в его глазах ненависть сменялась на что-то другое. "Другое" нравилось Рокэ гораздо больше. Он и сам не мог различить, что за чувство это было, но ему казалось, что порой Ричард соглашался ехать с ним куда-то безропотно и выполнял все его приказы только потому, что хотел извиниться за те слова. Он больше не говорил так запальчиво. Он чаще отворачивался, если их взгляды пересекались. Это не была ненависть. Однажды Ричард коснулся его плеча, когда Рокэ показывал ему что-то на столе: подошёл слишком близко и отпрянул не сразу. И когда отстранился, сделал это не демонстративно, а тихо, чтобы Рокэ не заметил. Он заметил. Он теперь всё про Ричарда замечал. Очевидно, Ричард тоже замечал многое. И его невзаимность не была оскорблением. Хуан разбудил Рокэ рано, но пробуждение ощущалось таким, словно он сам открыл глаза и впервые хорошо выспался. Он накинул халат, но тело пульсировало особой юной силой, и хотелось снять с себя всё лишнее, оставшись чистым, с пустой головой, каким он был, может, только в самом-самом раннем детстве. И он попросил вместо вина холодной воды и, умывшись и выпив сразу целый стакан, ощутил себя словно переродившимся. Он никогда не считал, что ему нужно стремиться к лучшему, потому что знал, что достигнуть совершенства невозможно, а прийти к собственному идеалу он в любом случае сможет. А теперь почему-то и пить не хотелось, и во всём окружающем замечался свет, от которого хотелось лишний раз улыбнуться. Рокэ знал, что не изменился полностью, — нельзя полностью измениться. Но когда в его голове становилось тише, спокойнее, а тело больше не было напряжено без причины, он думал, что всё-таки что-то значительное — меняется. Он остаётся тем же, кем был всегда, но даёт себе больше свободы. — Ричард проснулся? — спросил он у слуги. — Давно. Он словно и не ложился, — ответил тот на кэналлийском, и Рокэ от звука родного языка улыбнулся, неожиданно почувствовав себя в правильном месте и в правильное время. Он был уже слишком взрослым, чтобы испугаться или расстроиться из-за бессонницы парня, в которого был влюблён, только лёгкое беспокойство и желание узнать, в чем дело, коснулось его висков, но мигрень не началась, настроение не испортилось, он только хотел увидеть Дикона и от мысли о том, что это так или иначе скоро случится, становилось тепло. Ему казалось, что его лицо и плечи обдувает лёгким ветром с моря. И ветер что-то шептал ему, и он хотел ответить... — Он у себя? — уточнил Рокэ, и только увидев ответный понимающий взгляд слуги понял, что у него всё на лице написано. — В комнате, которую Вы ему выделили. — Можете считать это его комнатой, — кивнул мужчина, шагая в сторону лестницы, и только спустя несколько секунд понял, что обратился к слуге на "Вы". Он сходил с ума, видимо. Или мысли его бежали слишком быстро. Или мысли просто были о другом. Он замедлился и подошёл к двери тише, хотя не собирался пугать Ричарда: просто давал себе время немного подготовиться к тому, что увидит его после ночной сцены. Легко можно было принять произошедшее за сон. Только вот Рокэ помнил, как застучало сердце, и ощущения тогда были реальными. Хотя и не собирался спрашивать у Ричарда, что это было, потому что хотел оставить ему то самое "личное пространство", которое так нужно было юноше. Из комнаты повеяло тем самым ветром, который целовал Рокэ в щёки и гладил по волосам. Приоткрытая дверь чуть слышно скрипнула, когда порыв из окна долетел до стоящего на пороге мужчины, и Ричард, вытиравший намокшую во время умывания чёлку, полуобернулся и, увидев эра, замер. Всего на мгновение, но, хотя Рокэ старался не давать себе ложных надежд, хотя он старался вести себя как подобает взрослому человеку, в этот момент ему хотелось сказать: “Я всё знаю, юноша, и Вам незачем притворяться”. Он знал, что это отпугнёт. И, может быть, кому-то менее важному, кого он сам целенаправленно охмурил бы, он мог сказать так бесцеремонно о таких важных чувствах, но с Ричардом вообще всё оказывалось по-другому, и действия приходилось искать другие, и любовь была особенной. Он чуть двинулся вперёд, но прежде, чем войти, ухмыльнулся нежно и спросил: — Можно мне войти? — и подумал: “Даже доброго утра не пожелал”, но это было отчего-то ещё правильнее, вот так не говорить лишнего. Ричард ответил не сразу и сам с удивлением взглянул в конце концов на Рокэ, который так и остался стоять за дверью, глядя на него. Только к дверному косяку привалился плечом, а вместо выражения игривой усмешки на лице теперь было спокойствие, от которого ему самому становилось приятно. Он никогда не думал раньше, возможно ли его полюбить: причины думать о таком не было, поклонниц и поклонников у него было достаточно, а теперь вдруг задумался и нашёл, что его самого полюбить, наверное, было бы сложно. Он сам не пытался. Он скорее сжился с собой, как сживался и Ричард, но ведь после такого не становятся парами? Он хотел, чтобы у них было не так, как у многих. Ах, он чего-то хотел для “них”? Ему самому смешно стало от одной мысли о том, что он придумывает отношения, которые ещё даже не начались. А может, и не начнутся. И даже от этой мысли ему не было горько, потому что он всё переживёт. — Конечно, это ведь Ваш дом, — ответил Окделл и отвернулся, и Рокэ заметил на его белой рубашке тёмную нитку, которую хотел бы снять, но — пока — не мог. — Ричард, я не хочу ругаться, — он вздохнул и, не видя лица Окделла, подумал: “До “нас” ещё очень, очень далеко”. Он сделал ещё несколько шагов, как по болоту, боясь провалиться и утонуть, и оказался совсем рядом, и теперь ветер из окна трепал ему волосы и доносил до него запах стоявшего уже совсем близко Ричарда, так что, если бы было можно, следовало бы склониться и обнять его за плечи. — Остановитесь, — резко сказал юноша, возвращая его в реальность, где следовало оставаться пока поодаль, чтобы не сделать ему больно и страшно. Ричард не был хрупким, но Алва понимал, что подпустить кого-то близко для него — слишком сложно. — Вы не ложились? — спросил Рокэ, как бы сглаживая остроту. Ричард бросил полотенце на столик и отошёл к кровати, на которой была приготовлена одежда. Взглянул быстро в сторону мужчины, словно оценивая риски, и, вновь отвернувшись, потянул за завязки домашней рубашки. Рокэ почувствовал, как в животе стало жарко, и сам себе удивился и сам над собой захотел пошутить. Он сказал бы: “Ты совсем как мальчишка, Росио”. И ещё: “Неужели никто во всём мире никогда не был так тебе нужен, как этот… Окделл?” И от этих мыслей он почти забыл, что нужно отвернуться. — Какое Вам дело, если даже так? — спросил Ричард уже ему в спину, потому что Алва смотрел теперь в дверной проём и, сложив руки на груди, ждал, пока юноша закончит свой туалет. — Вы знаете, какое, — ответил он. И снова щёки слегка покраснели от силы и твёрдости этого чувства. Он никогда ещё не был так уверен в том, что любит. — Обязательно говорить вслух? Ещё какое-то время они молчали, и слышно было только, как тихо ложится на кровать одежда и как шуршат ткани надеваемого костюма. И мысли были чисты, а сердце стучало ровно, ровно быстро, ровно сильно, решительно и сдержанно. И ветер гладил по спине и задувал под рубашку, так что становилось легко. Впервые Рокэ подумалось так отчётливо: “Всё будет хорошо”. И он впервые не пытался перебить или заглушить эту мысль “реальностью”. — Вы отвернулись?! — вдруг услышал он и чуть не вздрогнул от неожиданности. Благо, голова у него была на месте и он не повернулся тут же, чтобы ответить. — По-Вашему, Ричард, я мог поступить иначе? За кого Вы меня принимаете? — спросил Рокэ, склоняя голову чуть назад, так что его голос отражался от сводов потолка и растворялся в пространстве, уносимый ветром. — Прекратите! Вы просто невыносимый! — раздалось за спиной, и он подумал всерьёз, обернуться ли ему… — Да посмотрите же на меня! И Рокэ ещё мгновение, пока не увидел взгляд Ричарда, мог улыбаться от недавних мыслей. А когда увидел, обо всём сразу забыл, только человек его стоял напротив и говорил с ним, кричал на него, ему в сердце, и сам себя не понимал и не знал, что его понимают. — Ричард… — Что я должен сделать, чтобы Вы вели себя по-человечески?! Вы просто смеётесь надо мной, как будто я не понимаю этого. Как будто если Вы отворачиваетесь и спрашиваете, можно ли войти в мою комнату, Вы становитесь лучше. Щёки у него покраснели, а завязки чёрной походной рубашки были развязаны. Брюки он тоже натянул наспех. Волосы остались взъерошенными, и вместе с очарованием Рокэ теперь испытывал какую-то глубокую причастность. В его собственной голове чувства оказывались такими простыми, пока юноша с ума сходил оттого, что не мог с ними, его чувствами, справиться. И там, где ему хотелось смеяться, Ричард готов был драться с самим собой и с ним тоже. — Мне следовало войти без спроса и смотреть, как Вы переодеваетесь? — со вздохом спросил мужчина, скрещивая руки на груди. Он одновременно хотел, чтобы всё разрешилось, и не понимал, как к этому прийти. Когда ненависти уже не было, невозможно стало сказать, что именно Ричард чувствует, и если бы только хоть что-то было однозначно понятно, то Рокэ сделал бы всё от него зависящее… — Опять это выражение лица! Вы пользуетесь своим… — начал Ричард, но вдруг опустил взгляд и буркнул себе под нос, словно надеялся, что Рокэ не услышит или снова не послушает: — У Вас что, никаких дел нет? “До “нас” ещё далеко”, — подумал вновь Рокэ, и вместо очередной колкой и меткой фразы, которая точно довела бы мальчишку, тихо кивнул, как будто сделав реверанс, и пошёл к двери. Когда однажды Ли увидел, как они общаются друг с другом, он охарактеризовал это как “что-то между пожилыми супругами и встретившимися только что незнакомцами”. Хотя он часто бывал неправ, хотя Рокэ не нравилось, что кто-то вообще говорит о его любви, это было правдой. Потому что люди, которые влюблены взаимно, общаются и пытаются узнать друг друга, не узнают случайно и обрывками, не закрываются в комнатах и не закрывают души, и смотрят друг на друга чаще, чем пару раз в день, подолгу, и если в нём самом было желание перешагнуть через границу, отделяющую формальное от личного, он не мог знать, что в голове у другого человека. И может случиться так, что все его догадки — ошибка, потому что каждый ошибается, рано или поздно, особенно когда разум и тело так ослаблены нежностью. А всё же увидеть его с самого утра — приятно. И знать, что эти вспышки означают небезразличие, — приятно, хотя небезразличие может стать чем угодно. И ветер, касающийся плеча, когда он остановился у самой двери, — приятно. Но ветер был неожиданно горячим и слишком реальным. С русыми волосами и в по-прежнему развязанной рубашке, с красными щеками, словно вернувшийся с мороза в своём родном Надоре. Рокэ повернулся к нему, такому реальному и стоящему так близко, что можно было заглянуть в глаза, и хотел было, позабыв о всяком приличии, сказать что-нибудь ещё цепляющее, но не успел. Ричард приподнялся на мысках и сначала просто клюнул его в губы, неловко и почти мимо, ткнувшись носом в нос, крепко зажмурившись, держа за плечо, будто эр мог убежать, а тот стоял, как к земле приросший, и грудь у него, казалось, расколется от того, как много всего было внутри. Когда юноша чуть отстранился, Рокэ попробовал что-нибудь сказать ему: так хотелось, чтобы ему было понятно, как всё серьёзно. А Ричард снова закрыл глаза и теперь уже увереннее поцеловал, так что руки сами легли ему на талию и чуть приподняли, придерживая, и голова наклонилась в сторону, и губы приоткрылись навстречу, потому что второй раз нельзя было принять за нереальное, за ошибку, за то, о чём жалеют через минуту. Хотелось коснуться его щеки, провести рукой сзади по шее и зарыться в волосы, чуть ближе, ближе, почувствовать грудью сердцебиение в его груди. Но он так же быстро сделал шаг назад и, с пылающим лицом и дрожащим голосом, захлопнул дверь прямо перед носом Рокэ. Ветер поддувал из-под неё, обнимая ноги. Голова кружилась, словно случилось что-то немыслимое. И правда случилось что-то немыслимое. — Ричард, надеюсь, я правильно понял?.. — произнёс он, сам чувствуя, что сдерживает улыбку. — Как хорошо знать, эр, что я могу пользоваться своим положением! — ответил ему смеющийся и дрожащий от эмоций голос из-за двери. И хотелось поцеловать холодное дерево и прижаться к нему спиной, словно Рокэ было восемнадцать лет и словно любовь впервые оказалась любовью. Ах, точно.