The Fault in My Code

      В специальный отряд быстрого реагирования входило семеро человек, и только у одного из них были разные глаза — один зеленый, один черный. Почти как в армии, психиатрическая оценка, которую проходили сотрудники этого подразделения была настолько серьезна, что Уиллу не понадобилось даже заговаривать с этим человеком, чтобы быть твердо уверенным в его выдержке и стойкости. Лишь в полночь, когда остальные члены отряда разошлись по своим позициям в отеле и окружающих зданиях, он вообще удосужился заговорить с Уиллом.       — Кофе? — спросил он Уилла.       — Спасибо.       Снова повисла тишина. Ее нарушал лишь время от времени звук чашек, скользящих по журнальному столику. Уилл, склонившись над медицинской картой Лектера по Фрэнсису Долархайду, прочистил горло.       — Я много слышал о вас, — сказал наконец мужчина, и это явно было началом настоящего разговора. Уилл тут же затосковал по тишине.       — Не сомневаюсь.       — Ваше понимание родственных душ позволило таким, как я, делать свою работу, не чувствуя себя при этом как последний кусок дерьма.       — Вы ничем не отличаетесь от других, — заверил его Уилл, и, возможно, именно его тон заставил мужчину рассмеяться в ответ резким, лающим смехом.       — О нет, я очень даже отличаюсь. У меня родственная душа сейчас на другом конце страны, и я не чувствую ни капли боли. Что это говорит обо мне?       — Что вы выстроили эффективные барьеры в своем сознании, чтобы разделить мысли, чувства и идеалы, и не даете этим категориям пересекаться, — сказал Уилл после минутного раздумья. — Так что я бы сказал, вы правы; вы очень отличаетесь, потому что большинство людей не способны на это.       — А вы способны, доктор Грэм?»       — Нет, — сказал он, удивляясь собственной честностью.       — Почему вы так стремились изучать родственные души, не имея своей? Что заставило вас так печься об этом, если это вас не касалось? — спросил мужчина. Липучка-шеврон на его рубашке обозначала его фамилию — Томас.       — Потому что на меня это тоже влияет. Социальное поведение, законы и взаимодействие людей вокруг нас из-за общей культуры родственных душ в нашей стране означают, что все — от связанных до ищущих и до равнодушных к этому вовсе — затронуты. И потому что я хотел узнать множество способов избежать этого, мысленно добавил он.       — Я некоторое время проходил подготовку в Европе, — сказал Томас. — Потом был в Азии, работал с американскими послами по вопросам безопасности.       — Статистика по родственным душам в восточных странах совершенно иная, — заметил Уилл. — Для них характерно либо установление связи в раннем детстве, когда ребенок еще не способен осознать или высказать свои чувства, либо уже по достижении плюс-минус тридцати лет; большой размах.       — А у нас это сплошные Ромео и Джульетты, с таким-то обилием подростковых парочек, — фыркнул Томас. — В Южной Корее нам сказали, что невежливо просто пялиться всем в глаза, ну, мы этого не делали. Я не встретил там много родственных душ; если и были, то трудно было определить точно, — это как в Швеции, где все вокруг голубоглазые.       — Есть множество оттенков карего, они хорошо различимы на свету; темный пигмент затрудняет определение, но их спектр так же разнообразен, как у синего и зеленого, — ответил Уилл. Эта мысль привела его к Фрэнсису Доларайду, что, в свой черед, привело к Красному Дракону. Два карих глаза, односторонняя родственная связь.       — Для них, ну, корейцев, значит, это было почти церемонией — они сначала долго встречаются, а потом уже смотрят друг другу в глаза. Если на следующий день связь не появляется, то они принимают решение, что делать дальше: расстаться или продолжать встречаться.       — Как у вас складываются отношения с вашей родственной душой, Томас? — не мог не спросить Уилл. Звук кружек, поочередно шаркающих донышками по столешнице, показался особенно громким. Томас горестно скривил рот.       — Знаете, я так долго это слышал, что действительно начал во все это верить. Родственные души делают все лучше. Родственные души делают все легким — потому что как такие отношения могут быть трудными? Ты смотришь на кого-то, он смотрит в ответ, и вот твоя вторая половина прямо здесь, и жизнь идеальна. — Томас слегка рассмеялся, потирая щетину на подбородке. — Только тебе не говорили, что, может быть, ты нередко выходишь из себя и срываешься на окружающих, и твоя родственная душа соединилась с тобой через эту агрессию, потому что она такая же. Не говорили, что связь могла установиться из-за того, что вы оба из неблагополучных семей, только вы оба обрабатываете этот опыт по-разному.       Они не говорили тебе, что парой может стать тот, в ком самые темные уголки твоего разума наконец найдут столь же ужасающий мрак, который назовут домом.       — Наш опыт формирует нас, — сказал Уилл. — Мы — сумма наших мыслей, наших переживаний и нашего прошлого. То, что мы сейчас — это то, что случилось с нами раньше. Если бы у вас не было такого детства, вы бы не установили бы связь с ним.       — Дело в том, что родственная душа понимает тебя, доктор Грэм, — сказал Томас. — Вот что делает это таким правильным. Ты можешь сказать что-то просто... просто чертовски плохое, и она поймет. Ты скажешь что-то чертовски хорошее, и она поймет. Приятно быть так узнанным.       — Пока этот человек не узнает то, что тебе самому хотелось бы не знать, — согласился Уилл.       — Да, — сказал Томас, кивая головой. — Я думал, что в Южной Корее хорошие традиции. Вся эта церемония и время, которое дается на то, чтобы все обдумать и решить, хочешь ли ты попытаться. Это уникально, но это как... они относились к этому серьезно. Не думаю, что мы относимся к этому достаточно серьезно здесь. Думаю, мы просто встречаемся глазами, соединяемся и считаем, что теперь-то все хорошо. Называем то, что не было проблемой, проблемой, которая теперь исправлена, раз у тебя появилась родственная душа.       — Вот почему психология родственных душ получила собственное направление, — сказал Уилл, когда Томас не продолжил. — Чтобы изучить эту сферу жизни глубже и относиться к ней с той серьезностью, которой она заслуживает.       — Я просто хочу сказать спасибо за то, что вы делаете. Вы относитесь к этому серьезно, и видите уродливые стороны так же, как и хорошие. Я читал один из тех психиатрических журналов — тот, в котором вы публиковались. Мне понравилось. Я подумал: этот парень все правильно понял. Он знает, даже не имея родственной души, что после установления связи мир вокруг не расцветает ромашками и радугами просто так. Думаю, больше людей должны это знать. Родственная душа не исправляет ничего, она просто заставляет тебя чувствовать себя лучше, когда стены начинают рушиться.       — Это активный выбор — иметь отношения со своей родственной душой, Томас, — мягко напомнил ему Уилл. — Так же как это активный выбор — иметь отношения с другом, братом или коллегой.       — Думаю, поэтому я здесь с вами, а не на другом конце страны, в Портленде, с ней, — сказал Томас. — Я сделал свой выбор.       В действительности, Уилл тоже сделал свой.       Лицо Молли на экране было усталым; от ее мешков под глазами у него защемило сердце.       — Ты не спишь, — сказала она.       — Ты тоже, — обвинил он.       — Разит Джеком Кроуфордом, — пожаловалась она, и он слегка улыбнулся.       — О, Молли, — ласково пробормотал он.       — Правда, — подтвердила она. — Он пахнет потными ногами, лосьоном после бритья Old Spice 'Swagger' и чем-то там, чем он крахмалит воротнички, чтобы они постоянно выглядели такими чертовски свежими.       — Может, каким-нибудь спреем для одежды?       — И спреем, да, — согласилась она, не скрывая злости на Джека.       — Как твое плечо? — спросил он. Картинка распалась на пиксели, затем показала ее снова, в мешковатой футболке и с волосами, собранными в пучок, который выглядел так, будто его сделали одной рукой. Взъерошенная, помятая. Он хотел поцеловать ее и смахнуть спутанные пряди со лба. Но он этого не сказал на случай, если она вдруг не заметила, что пропустила несколько. Он не хотел смущать ее.       — Болит, а от обезболивающего меня сразу вырубает. Я пытаюсь терпеть, потому что не люблю постоянно спать, но боль кошмарная, — сказала она.       — Спасибо, что не лжешь, — пробормотал он.       Она уставилась на него, и Уиллу было сложно понять, что она чувствовала на самом деле, когда их разделяли два экрана и Wi-Fi.        — Я могла бы сказать то же самое о тебе, но...       — Но я ублюдок, — сказал он.       — Ты не ублюдок, но обычно ты не лжешь, Уилл. — Она покачала головой, и убрала пропущенную прядку с лица. — Думаю, вот что меня так... ты солгал мне, понимаешь.       — Я солгал тебе, — согласился он, и у него задергалось нижнее веко: лжец, лжец, лжец.       — Вот только зачем, а? Мы же договаривались, мы всегда... говорим друг другу правду. Даже неприятную.       Он не мог совместить полные боли, обвиняющие слова с застывшим выражением на экране. Он ждал, когда оно вернется к норме, когда оно придет в движение и покажет настоящую Молли.       — Я испугался, — ответил он.       — Что я тебя брошу?       — Что ты спросишь меня об этом человеке, а я не хочу говорить о нем.       — Я правда хочу спросить, — сказала она.       — Я знаю.       — Но я знаю, что ты не захочешь говорить о нем, — добавила она. — Я знаю, что ты думаешь, хотя иногда не понимаю, как ты приходишь к этим мыслям.       Она не знала всего, что он думал.       — Прости, Молли.       — Ты видишься с ним? — увидев его потрясенное выражение, она сказала: — Я заслуживаю знать хотя бы это.       — Достаточно, чтобы у меня пропало ощущение, что кожа вот-вот слезет с тела. Потом я ухожу, и все становится нормально. Все нормально.       «Нормально». Как будто он не целовал его, как будто он не прижимался к металлическим прутьям, словно какое-то изголодавшееся животное, как будто он не позволил Ганнибалу прижать нежные губы к своей раскрытой ладони — как будто не было между ними этой ласки, этой интимности.       — Хорошо. — Она кивнула, принимая это. — Спасибо.       Она оценила его честность, вот только он не был с ней честен. Он недоговаривал и это тоже было ложью, а Уилл Грэм был очень, очень хорошим лжецом.       — Я выбираю тебя, Молли. Не узы с родственной душой. Всегда выбирал и всегда буду.       — Это редкость, знаешь ли. Ты когда-нибудь задумывался о том, сколько адвокатов пытаются засудить наше агентство, потому что люди, состоящие в браке не с родственной душой, регистрируются у нас, а потом подают на развод, когда находят пару?       — Это самоисполняющееся пророчество. Когда ты выходишь искать что-то, есть шанс, что рано или поздно ты это найдешь.       Молли замерла с улыбкой, приклеившейся к губам. Видео снова заглючило, а когда изображение развисло, Молли уже задумчиво смотрела на него, склонив голову набок, совсем как Лектер.       — Как же ты тогда нашел свою пару?       Он подумал о крепкой хватке Ганнибала на его запястье, и о его глазах, полных триумфа.       — Чистая, тупая удача, — пробормотал он. А еще щепотка манипуляций и злого умысла. В сочетании с поломанной психикой и неспособностью понять, какие части личности были его собственными, а какие — кровью просочились извне.       Она хмыкнула: что-то в его лице, похоже, расстроило ее.       — Ты приняла обезболивающее? — спросил он устало.       — Пока нет, — помедлив, ответила она.       — ...Тебе следует.       Он сделал глоток из стакана рядом с ноутбуком, слишком поздно вспомнив, что она это увидит.       — Это алкоголь? — задала она вопрос. Конечно, она не могла не спросить.       Уилл не ответил. Он поставил стакан, убрал его из поля зрения.       — Что в стакане, Уилл?       — Виски.       Ровно. Честно. Они говорили друг другу правду, даже неприятную правду.       — Я убью Джека Кроуфорда, — поклялась она и откинулась на спинку стула, потирая лицо. — Я убью Джека Кроуфорда, ты поймаешь своего убийцу, а потом мне придется узнавать тебя заново. — Пауза. Она сказала «придется», как будто это было мучением; как будто узнавать его больше не будет весело. Он мог это понять. Если бы он был кем-то другим, он бы тоже не хотел знать себя. — Насколько ты еще контролируешь ситуацию, Уилл?       — ...Когда я уезжал, ты сказала, что узнаешь меня заново, — повторил Уилл, и отчаяние пробралось в его тон. — Это правда, Молли? Это все еще в силе, это все еще правда? Ты все еще хочешь знать меня?       — Да, — медленно сказала она. Ее губы растянули слово, заставив его звучать больше как «нет». — Я держу свои обещания, Уилл.       Ганнибал тоже держал.       — Хорошо, — тихо сказал он, кивая. — ...Хорошо.       Связь оборвалась вскоре после, и он уставился на фоновый экран ноутбука — на веселую фотографию, где она стоит возле фонтана, а его собственный взгляд опущен к монеткам, плавающей под водой. Она сказала, что на этом фото у него «одухотворенный» вид, но на самом деле Уилл считал монеты, раздумывая о цене потраченных впустую мечтаний.       К концу подсчета цена разбитых надежд составила $84,33. Молли правда любила эту фотографию.       Ему позвонили рано утром, и он, чертыхнувшись, он сел в кровати, потянувшись за трубкой.       — Джек? — прохрипел он. — Что-то случилось?       — Он всегда звонит тебе так рано? — спросил Ганнибал.       Его голос мгновенно разбудил Уилла, словно его окатили холодной водой.       — Как, черт возьми, ты раздобыл телефон, чтобы позвонить мне? — требовательно спросил он.       — Доктора Чилтона нет, но, как ты знаешь, мне по закону предоставлен доступ к моему адвокату в любое время, — сказал он.       Уилл уловил и то, что Ганнибал говорил тише, чем обычно, и то, насколько пространную формулировку он использовал.       — Что же заставило тебя позвонить мне так рано? — устало спросил Уилл. Он упал обратно на кровать, и прижал руки к глазам.       — Когда у тебя кошмары, у меня кошмары, — пробормотал он так тихо, что Уилл почти не расслышал. Звучало так, будто он прикрыл губы рукой, чтобы исказить звук для Чилтона. — Это несколько выбивает из колеи, когда пытаешься спать.       — То есть ты позвонил, чтобы разбудить меня, потому что я мешал тебе спать, — ровно произнес Уилл.       — Среди прочего, — задумчиво произнес он.       — Ганнибал…       — Ты смог сопоставить слюну с места преступления с ДНК Фрэнсиса Доларайда, не так ли? — спросил он.       — ...Да. Образцы слюны и крови были получены в результате нашей стычки в музее.       — Да, — тихо пробормотал Ганнибал. — Находчиво с твоей стороны.       — Ты разбудил меня не для этого, — сказал Уилл — прозвучало больше как угроза, чем утверждение.       — Ты думал о том, какой он психопат? Человеческая жизнь для него ничего не значит, но он таким родился, или его таким создали? Расскажи мне результаты своего анализа.       Они правда это делали? Он взглянул на часы у кровати, вздохнул и покачал головой. Видимо, они это делали.       — ...Судя по файлам и тому, что я видел на местах преступлений, я бы сказал, что он был создан, — медленно произнес Уилл. — Это жадность, к чему-то, чего у него нет, чему-то, что его... воспитание отняло у него. Та связь с людьми, которая была отвергнута в раннем возрасте. В сочетании с насилием, как физическим, так и психическим, я бы предположил, что, скорее всего, он начал с мелких животных. Впоследствии его собственная тяга к насилию прогрессировала. Но он знал, что его поведение не одобряется в обществе, поэтому я практически сразу отмел всех твоих пациентов с серьезными маниями и зафиксированными вспышками насилия. Он умен; он знал бы, как не засветиться. — Пауза. — Джек Кроуфорд нашел твоего старого пациента, Тобиаса Баджа. У него в подвале были кишки.       — Он делал из них скрипичные струны, не так ли? — сухо спросил Ганнибал.       — Ты знал это?       — У меня могли быть подозрения, — небрежно ответил он. — Он всегда искал некую совершенную высоту звука.       Повисла тишина, пока они слушали дыхание друг друга. Уилл потер дурной глаз и уставился в потолок, не уверенный, что чувствовать по поводу этого ощущения легкости, — того, что они могли тратить время впустую и лишь слушать дыхание друг друга.       — Ты был рожден, Уилл, или создан? — будто размышляя вслух, спросил Ганнибал.       — ...Ты был рожден? — вызывающе спросил в ответ Уилл. — Или создан?       Другая тишина, эта — тяжелая от чего-то, что заставило Уилла прижать телефон плотнее к лицу. Ему очень нужно было услышать ответ.       — Я был создан, дорогой Уилл, — сказал он наконец. — Однако я признаю, что во мне был заложен прочный фундамент, с которым пойти по этому пути было не трудно.       — Я бы сказал... я был рожден, — мрачно произнес Уилл. — Прочный фундамент, который только ухудшался с течением лет.       — Должно быть, тебе было очень одиноко.       Это не звучало насмешливо, хотя обычно Уилл подумал бы иначе. Если уж на то пошло, от этих слов несло пониманием, — пониманием целой жизни, проведенных за постоянным избеганием взглядов и борьбой за то, чтобы найти способ высказать свое мнение, не приводя в ужас всех в комнате. Уилл попытался представить Ганнибала юным, оставшимся наедине со своей способностью вообразить насилие такой глубины, что не могла не отталкивать и не вызывать ужас. Образ не совсем подходил в рамку. Ганнибал не был в ужасе. Замешательство — возможно; заинтригованность. Любопытство.       — Да, — признал Уилл.       — В твоих снах я заметил, что ты всегда стоишь один. Ты можешь стоять лицом к кому-то, ты можешь взаимодействовать с демоном или рожденным из теней чудовищем, но рядом с тобой никого нет. Ты всегда один.       — Ну прости, что нарушил твой сон, — извинился Уилл, сухо и совсем не серьезно. — Со временем эффект разделенных сновидений сглаживается. Скорее всего, ты до сих пор видишь мои сны из-за того, что у меня они вызывают сильные эмоции.       — Возможно — и не стесняйся поправить меня — твое подсознание устало от ощущения одиночества. У нас обоих есть нелицеприятные стороны, и мы связаны через них в том числе; мы используем эти качества схожим образом, хотя твоим методам заметно недостает утонченности. Вы специалист в сфере родственных душ, доктор Грэм, так скажите: разве не твой разум потянулся к моему, когда ощутил, сколько у нас общих черт, потому что ты устал от абсолютного одиночества?       — Ты говоришь это, чтобы утешить меня или чтобы забраться мне под кожу? — поинтересовался Уилл. Его рот и горло пересохли. Он хотел видеть Ганнибала. Он пытался убедить себя, что звука голоса будет достаточно.       — Чтобы заверить тебя, что ты больше не один в своих снах. С какими бы демонами ты ни сталкивался, я буду рядом.       Услышать это от Молли было бы приятно. Когда подобное говорил Ганнибал, Уилл не знал… Наверное, это должно было звучать жутко. И хотя у него что-то сжалось внутри, на смену тревоге быстро пришло умиротворение. Уилл расслабленно закрыл глаза; пальцы уже не так отчаянно сжимали телефон.       — ...Хорошо, — сказал он, и это был настолько вежливый ответ, насколько он сейчас был способен придумать. — Хорошо.       — Мне стало известно, что ты позаботился о том, чтобы Мэттью Браун был переведен из тюрьмы в прославленную Балтиморскую государственную больницу для невменяемых преступников, — голос Ганнибала звучал почти ласково, когда он произнес название больницы. — Подходящее наказание за его преступления, на мой взгляд.       — Ты первый подбил его на эти преступления, — возразил Уилл.       — Только потому, что он был искренен в стремлении помочь мне. Как я мог винить его, когда его единственным желанием было увидеть меня с моей родственной душой?       Его тон лишен был всякого сочувствия, как, впрочем, и всегда. Зато в нем было нечто иное, извращенное, что Уилл распознал как гордость.       — Ты нашел забавным, что у него односторонняя связь со мной, — понял Уилл. Он покачал головой, грубо потер лицо.       — Интересно, у скольких людей в этом мире односторонняя связь с тобой, — сказал Ганнибал, и Уилл услышал в его интонации улыбку. — Интересно, сколько людей увидели что-то в тебе, что тронуло их на химическом уровне, а ты не отреагировал в ответ. Ты сердцеед, Уилл?       — Ты использовал его, потому что он хотел быть использованным.       — Да.       — Я не виню его за это; я виню тебя.       — Но это не меня ты наказал. — Ганнибал интимно понизил голос, как будто поделился с ним секретом. — Ты наказал его, того, кто осмелился попытаться установить связь с тобой тем единственным способом, на который был способен.       — Односторонние связи иногда становятся причиной психических срывов, которые…       — Я знаю, что ты сказал судье, дорогой Уилл, но не лги мне. Он перешел тебе дорогу, и ты преподал ему урок.       Тишина. Уилл сонно моргнул, уставился в потолок, затем снова закрыл глаза. Ганнибал искал в его словах ложь, поэтому он не мог лгать и тем более — лгать хорошо. Он сглотнул, почувствовал вкус спиртного с прошлой ночи. Почему-то вспомнился смузи, который он выбросил в урну, а после обтер влажные от конденсата ладони о свои вельветовые брюки. Он знал, даже тогда, что Ганнибал гордился бы им, даже если он не гордился собой.       — Ты зол на него? — спросил Ганнибал.       — ...Есть часть меня, которая жалеет его, — рвано сказал Уилл.       — А другая часть?       — Она в ярости от того, что он пытался вмешаться в мою жизнь; что он подошел к тем прутьям, как подходил я, и попытался говорить от моего имени.       — И именно эта часть взяла верх, не так ли? Решила преподать ему урок?       — Я собираюсь вернуться ко сну, — сказал он Ганнибалу, и продолжил, не давая Ганнибалу возможности возразить. — Не бери в привычку звонить так рано. Мне это не понравится.       Ганнибал тихо хмыкнул в знак согласия.       — Могу себе вообразить.       — Спокойной ночи, Ганнибал. — Пауза. — ...Спасибо.       Что бы это, черт возьми, ни значило.       — Доброе утро, дорогой Уилл, — ответил Ганнибал. — Я позабочусь о Мэттью Брауне для тебя.       Уилл уснул, а когда он проснулся через несколько часов, то с раздражением осознал, что чувствовал себя на удивление хорошо. Синяки под глазами заметно побледнели, и даже в шее ничего не хрустело.       Уилл сидел на любимой скамейке в парке, прихватив на обед булочки со свининой в соусе барбекю и жасминовый Bubble Tea с боба. Рядом с ним Беверли пила свой чай с таро и просто излучала самодовольное блаженство. Зеллер решительно отказывался принимать участие в их веселье.       — Зеллер думал, что нашел свою родственную душу, но его глаза не изменились, — объяснила она Уиллу, падая на скамейку рядом. — Вот почему он такой.       — Я не говорил, что она моя родственная душа, — запротестовал Зеллер. Уилл ухмыльнулся, и он подчеркнул: — Не говорил!       — Ты сказал, что это связь, которую ты никогда раньше не испытывал, — поддразнила Беверли.       — Ты ведь не привела его, чтобы он меня психоанализировал? — жалобно заныл Зеллер.       — Не думаю, что ты мог бы позволить мои расценки за сеанс, — солгал Уилл. Ему нравилось держать цены на среднем уровне, что-то, что подошло бы для всех. Хотя доктор Эйвери много раз пыталась заставить его поднять цены из-за объема вложенной работы, он считал, что бедным людям нужна терапия не меньше, чем богатым.       Беверли восхищенно рассмеялась.       — Мне не нужна терапия, я просто подумал, что у нас связь, — проворчал он.       Уилл вежливо промолчал и отпил свой чай. На крышке стаканчика была наклейка с мультяшной пандой, у которой была непропорционально огромная пасть. Даже воздух вокруг казался раскаленным. Уилл играл в игру под названием «Ожидание»: ждал, пока придет Красный Дракон, Молли станет лучше, а его глаза станут прежними.       Уиллу придется долго ждать последнего.       — Кроме того, ты видела меню? Если бы у нас с Грэмом были родственные души, мы могли бы получить скидку на напитки. Ну что за дерьмо? Если бы какое-нибудь кафе начало предоставлять скидки тем, у кого пары нет, им бы объявили бойкот, и был бы грандиозный скандал. Грэм, поддержи меня.       Зеллер махнул ему, раздраженный хихиканьем Беверли.       — Если хочешь скидку, ты всегда можешь купить цветные линзы, — сухо сказал Уилл.       — О, брось, я не настолько отчаялся, — проворчал Зеллер.       А я да, подумал Уилл.       — Это не так уж здорово, как кажется, — попыталась утешить его Беверли. Ямочки по обе стороны ее рта, однако, выдавали ее.       — Верно, все не становится вдруг легким, потому что у тебя есть родственная душа, — насмешливо сказал Зеллер. — Угадай, кто получает больше отгулов? Кто получает компенсацию за поездки из-за «эмоциональной нагрузки» от разлуки с парой? Кому в любое время дают отгул, делают скидки в тур агентствах при бронировании парного отдыха…       — И кто буквально едва не умирает в мгновение, когда погибает тот, с кем ты связан? — перебил Уилл. — Родственная душа чувствует смерть пары настолько остро, что ее органы могут отказать — тело воспринимает происходящее как собственную смерть.       Он бросил взгляд на Беверли, которая кивнула в знак согласия, отпивая чай.       — Это компромисс, — безжалостно продолжил он. — Чтобы компенсировать неизбежный конец.       Это заставило Зеллера замолчать. Он знал Беверли давно, знал ее, когда она потеряла свою родственную душу. Он, вероятно, был там, когда она впервые почувствовала боль потери и разделения настолько острого, что оно почти убило ее. Уилл мрачно жевал бейгл со свининой и размышлял о своей собственной родственной душе. Он хотел увидеть Ганнибала, но одна мысль о стеклянной стене приводила его в бешенство.       — Как думаешь, Красный Дракон клюнет на это? — задумчиво произнесла Беверли в тишине.       — Если так, за мной присматривают, — Уилл кивнул на место, где заметил одного из бойцов на позиции. — Это общественное пространство и мой приход сюда согласован. Снайперы на крыше.       — Господи Иисусе, — пробормотал Зеллер.       — В бронежилете удобно? — спросила Беверли.       — Не очень. — Пауза. — Но если он настроен серьезно, то выстрелит в голову. Они достанут его, но он достанет меня первым.       — Ты не звучишь особо обеспокоенным, — сказала Беверли.       — Я и не обеспокоен.       Это была ложь. Но он не хотел их волновать хотя бы потому, что это была его собственная идея. Между рубашкой и майкой теперь была прослойка в виде брони. Уилл чувствовал, как пот стекал по спине, но он не собирался отступать.       Чуть ниже по склону от них потерянно бродили двое людей. Но завидев друг друга, один издал душераздирающий крик, а другой побежал навстречу. Встретившись посередине, они столкнулись и поцеловались, отчаянно обнявшись. Уилл уставился на них, неосознанно сжав пальцы в мягком тесте.       — Снимите комнату, — пробормотал Зеллер.       — Первая встреча после установления связи? — спросила Беверли у Уилла.       Уилл нахмурился и тщательно дожевал булочку. После он сделал глоток чая, промокнул рот салфеткой и кивнул.       — Они нашли друг друга. Не знали, куда идут, пока не встретились.       Он подумал о Молли и о том, как она поцеловала его в кафе, где они встретились на следующий день. Он позвонил ей утром, едва часы стали приемлемыми для звонка, проверяя и перепроверяя свои глаза в зеркале. Два цвета морской пены. Она ответила на телефон, и, запыхавшись, попросила его встретиться с ней где-нибудь.       Два ярких небесно-голубых глаза.       Она поцеловала его с облегчением, отчего его кожа похолодела, но дыхание ускорилось. Она извинилась, он извинился, и они ели свои сэндвичи и потягивали итальянскую газировку, украдкой поглядывая друг на друга. Когда она собралась уходить, он пригласил ее на ужин.       — Думаешь, так всегда бывает? — спросил Зеллер. Он тоже не мог отвести взгляд; Уилл ощущал его чувство тоски всем телом.       — Нет, — сказал Уилл. Его профессиональной репутации было достаточно, чтобы Зеллер не стал оспаривать его ответ.       — Я была зла, — сказала Беверли с усмешкой. — Я встречалась кое с кем другим, потом появился этот и просто перечеркнул все. Парень, с которым я встречалась, сказал, что не будет встречаться с кем-то, у кого есть родственная душа — а что, если он упустит свой собственный шанс из-за меня? Я не собиралась сначала ничего с этим делать, но вы знаете, как оно бывает.       — Как это бывает? — подтолкнул Зеллер.       — Ты думаешь о своей паре постоянно. К ней хочется прикоснуться. А когда это наконец происходит, все другие мысли исчезают из головы. Хочется слышать голос партнера, хочется ему нравиться; когда он расстроен, ты расстраиваешься, потому что хочешь, чтобы у него в жизни все было идеально. Можно подумать, что ничего не случится, если вы разок подержитесь за руки, или насладитесь голосом друг друга. Это кажется логичным — так становится легче. А потом ты уже вовсю кидаешься на защиту родственной души в любом споре. Это происходит внезапно, и просто… Быть рядом с ним кажется правильным. Зачем нужен кто-то другой?       — Это немного неромантично, — сказал Зеллер.       — Нет ничего романтичного в химических соединениях, держащих тебя в заложниках твоих желаний, — тонко сказал Уилл.       Уилл подумал о Томасе, которому связь с его родственной душой через гнев и травмирующее детство только причиняла боль. Подумал о Ганнибале, который позвонил ему рано утром, чтобы заверить, что даже в самых страшных кошмарах он был не один. Подумал о Молли в поезде, плачущей, потому что у нее были свои мечты и стремления, и она так боялась, что все будет разрушено.       — Люди говорят, что со связью все просто становится проще, — сказал Зеллер. — Думаю, поэтому я жду свою родственную душу.       — Проще ничто не становится, — сказал ему Уилл, жуя булочку. — Это просто добавляет еще одну строку кода в твою ДНК.