The Fault in My Code

      В первом доме он ничего не нашел.       Под двумя слоями молочно-белой краски скрывались крики. Страх в осколках стекла исчез за новыми, небьющимися зеркалами, на которые все еще не истекла гарантия. Ковер, однажды пушистый и белоснежный, теперь был заменен жестким, темно-серым ковролином. Уилл вновь и вновь кружил вокруг места, где лежал труп жертвы, но даже когда он расставил фотографии места преступления вдоль стен, то ни к чему не пришел. Он опустился на пол, скрестив по-турецки ноги, и долгое время просто смотрел в пустоту, думая о том, как восхитительно было бы вновь увидеть Ганнибала.       Он напомнил себе о мужчине, чей отрезанный язык был вложен между страниц Библии, и это отлично помогло справиться с желанием даже думать о Ганнибале.       Он поговорил с полицейскими, которые заверили его в полной готовности помочь; они выглядели настолько растерянными, что не стали скрывать — с этим делом они не справляются. Пробегая глазами показания в поисках хоть чего-то, хоть какой-то зацепки, он почувствовал, как шеф заглядывал ему через плечо, покручивая усы. В душной комнате, где сломанный кондиционер не справлялся с жарой, стены пропитались тяжелым запахом слишком многих тел. У шефа были одинаковые зеленые глаза — без малейшего различия между ними. Уилл ему завидовал.       — Он должен их выслеживать, верно? — спросил шеф Брэдшоу. — Он не же наугад вламывается в дома и убивает, этот парень знает, что делает.       — Значит, у него были смотровые точки. Или, по крайней мере, он как-то получил доступ к плану здания, — заметил Уилл.       — Ну, это вполне возможно, — согласился Брэдшоу.       — Вполне, — повторил Уилл.       Он постучал пальцем по фотографии задней двери, стараясь не встречаться взглядом с другими офицерами, снующими по отделу . От их беглых взглядов у него ползли мурашки по коже.       — Проверяли сантехников, электриков, счетчиков, разносчиков всякой ерунды вроде «Все Работает» или «Спа для Соулмейтов»?       — Жена устраивала вечеринку «Чистая Романтика» через подрядчика, но на этом все. Разве что счетчик мог прийти — но камер рядом не было, чтобы это заснять. Кстати, у них была собака, но она пропала в тот же день.       — Собака мертва, — сказал Уилл.       — Мертва?       — Это первый сигнал, собака. Собака исчезла и затем миссис Пэнтер убили. Собака мертва.       Шеф медленно, неуверенно кивнул. Он замолчал, вытирая пот со лба, и предположил:       — Может быть, собака просто… убежала?       — Будь у них домашнее животное, он захотел бы его убить, — нетерпеливо отмахнулся Уилл. — Может, стоит пройтись по домам, облавой?       — Мы прочесали район, но толку мало. В основном только вопросы — как мы собираемся обеспечивать безопасность родственных душ в квартале, если у него теперь на счету двое убитых. — Шеф Брэдшоу вытер потную ладонь о штанину, и выругался, проклиная жару. — Как будто люди и так недостаточно испуганы.       — И что вы отвечаете на подобные вопросы?       — Что мы защищаем всех, не только соулмейтов.       Уилл усмехнулся, но Брэдшоу понял это неправильно.       — Послушайте, я не слепой, я понимаю, у вас — ваша интуиция, ваша связь, но у меня ее нет, зато есть жена и трое детей. Я хочу, чтобы они были в такой же безопасности, как и эти ваши соулмейты. Мы с женой считаем: если судьба и пошлет нам кого-то «предназначенного», пусть уж этот кто-то научится уважать то, что у нас есть — реальную любовь, годы доверия. — Он выпрямился, будто готов к спору, который уже сто раз вел.       Пока сам не почувствуешь — не поймешь.       Ничто не наполняет энергией и желанием жить так, как связь.       Если твой партнер действительно тебя любит, то поймет: ты предназначен своей половине, а не ему.       Так зачем вообще встречаться с тем, кто тебе не предназначен?       Уилл поднялся.       — Пойду осмотрюсь. Хочу понять, как устроен район. В этом доме мне больше нечего делать.       — Это вы так выражаете несогласие со мной, доктор Грэм? — прищурился Брэдшоу.       — А прозвучало так, будто я не согласен?       — А разве нет?              Уилл отвел взгляд, рассматривая воротник своей рубашки.       — Это прозвучало так, что у вас жена, дети и два одинаковых зеленых глаза, — сказал он тихо. Воздух был тяжелым от жары; под сломанным кондиционером на полу расползалась буро-водяная лужа, и Уилл машинально следил за тем, как капли падают. — Это жизнь. И она ваша.       Брэдшоу оказался не готов к его принятию. Он подвигал челюстью, как будто не знал, что теперь делать со словами, которые были уже готовы сорваться с языка. В конце концов, его плечи расслабились, и он просто сказал:       — Спасибо.       Комикс-шоп неподалеку от дома выглядел убого. На парковке дети пинали сосновые шишки, и, даже когда Уилл задержался у входа, они не разбежались, несмотря на его взгляд. Стоял ли здесь и Вор душ? Выжидал? Наблюдал за детьми с голодом во взгляде, с желанием? Нет, нет — не дети. Его жажда была другого рода. Его голод распространялся исключительно на отношения и на взрослых людей, в особенности на женщин, чьи глаза изменились. Он считал, что они должны были дождаться его и установить связь лишь тогда. Из магазина вышла женщина, и Уилл отметил, как она старалась не смотреть на него: два глаза оттенка синего, чуть не совпадающих между собой. Вору душ понравились бы ее ступни. Что еще бы ему понравилось? Уилл не знал. Именно это он и пытался понять.       Как ты их выбираешь, ублюдок?       На этой мысли Уилл помотал головой и вошел в магазин, с облегчением обнаружив, что кондиционер внутри был исправен. Под его поступью заскрипел линолеум. Он остановился между полками с Dungeons & Dragons и стендом с косплей-атрибутикой, задержав взгляд на витрине с гримом и театральным макияжем.       — Что-то ищете? — спросила коренастая невысокая женщина. Два орехово-зеленых глаза.       — Цветные линзы, — ответил он. Женщина кивнула и махнула рукой в сторону специализированного отдела в глубине зала.       — И что вы хотите? О… у вас один глаз темного оттенка, — она наклонилась, что рассмотреть его получше. Уилл часто заморгал и отвел глаза — к витрине, где под каждой коробочкой лежали образцы разных оттенков.       — Просто… голубые. Любой оттенок голубого пойдет.       — И кого вы косплеите?       — Простите? — Он все же посмотрел на нее. Она рассмеялась, запрокинув голову; ее хвост при этом подпрыгнул.       — Да ладно вам, возраст не помеха. Вы ведь выбираете под Клауда, да? Ничего стыдиться. Эти линзы — лучшие для Клауда, и цвет хороший: не только придаст нужный оттенок голубого одному глазу, но и полностью перекроет второй, даже такой темный. Это ваш цвет или вашей пары?       — Пары, — пробормотал он. Цвет линз был не совсем тот, но задерживаться здесь ему не хотелось. Уилл последовал за женщиной к кассе и расплатился, постукивая пальцами по стойке, пока ждал, как мигает маленький экран карты.       — Ну, можете удивить этим свою пару, но, даже если она расстроится, товар возврату не подлежат, — предупредила она.       — Хорошо.       — Просто предупреждаю, что иногда родственные души расстраиваются из-за этого, — продолжила она, упаковывая линзы. — Им нравится смотреть на своего партнера и видеть физическое доказательство связи, верно? Так мне все говорят. Но если вы уж собрались косплеить, надо идти до конца.       — Ага, — кивнул Уилл чуть запоздало. Взяв чек, он уже собирался выйти, но остановился, вдруг заметив счетчик у двери. — Вы часто видите рабочего, который приходит снимать показания?       — ...Что?       — У вас есть счетчик, — уточнил он. — Часто с него снимают показания?       — Ну, наверное, — ответила она, обойдя стойку. Она подошла к нему слишком близко, скрестила руки и посмотрела на счетчик. — Рабочий заходит время от времени.       — Он передвигается пешком?       — Ну типо того. Он паркуется внизу по дороге и потом просто идет от дома к дому по всему району. Говорит, это его способ держать себя в форме.       — Понятно, — сказал Уилл, глядя на счетчик. — Понятно.       Женщина бросила на него короткий взгляд, но Уиллу было все равно. Он вышел из магазина и стал рассматривать счетчик, потом перевел взгляд на дорогу, где стояли жилые дома — у каждого свой счетчик. Он смял пакет, сунул его в карман и пошел вдоль линии счетчиков, осматриваясь, прикидывая, откуда было бы удобнее всего наблюдать. Вор душ высматривал дома, где были большие задние дворы. Ему нужно было подойти близко — настолько, чтобы никто не обратил внимания. Машина? Или работа, при которой можно свободно ходить и разглядывать дома?       Под солнцем было жарко; он расстегнул верхние две пуговицы — бесполезно, но лучше, чем ничего. Чуть свежее стало, только когда подул легкий ветерок. Между кварталами на холме виднелся небольшой лес. Уилл посмотрел наверх и, потерев карий глаз, решил подняться. Он шел вперед, прикасаясь к деревьям и водя пальцами по коре. Интересно, Ганнибалу нравилось находиться на природе? Интересно, всегда ли его кожа будет гореть как новая татуировка, когда они не вместе: боль была выносимой, но только пока он себя не касался.       Неделя. Нужно было просто продержаться неделю.       Он понял, что нашел то самое место, как только увидел большой раскидистый дуб, и остановился, прислоняясь к нему спиной и наслаждаясь прохладой в тени пышной кроны. Подъем был легким, но ноги ныли от изнурительных ночных пробежек, которыми он выматывал себя до изнеможения. Если он будет бежать достаточно быстро, может, получится выжечь Ганнибала из крови?       Он повернулся и посмотрел вниз, на задний двор семьи Пэнтеров. Чуть правее входной двери с молчаливым достоинством стоял счетчик; за высоким забором проходила объездная дорога для коммунальных служб. На обочине был припаркован белый фургон.       Он позвонил в участок — не потому что был уверен, что Вор душ мог быть в фургоне прямо сейчас, а потому что он мог быть там раньше, сидя в засаде. Он рассеянно постучал пальцами по карману, из которого выпирала коробочка с его новыми глазами.       Кожу жгло. Но от мысли, что Ганнибал чувствовал то же самое, он ощутил прилив дикого удовлетворения.       Рабочим из белого фургона оказался пятнадцатилетний мальчишка, подрабатывавший в коммунальной службе, а вовсе не Вор душ, и к задержанию он отнесся более чем враждебно. Он утверждал, что ФБР выбрало его своей целью из-за того, что у него не было родственной души, и он не оставит просто так их предвзятость. Уилл не стал надевать линзы, чтобы Брэдшоу не задавал лишние вопросы, и молча стоял, слушая возмущенный монолог мальчишки. Медэксперты взяли у него образец слюны, и его отпустили.       Он снова вернулся в Балтиморе, где нашли еще одно подобное место — после того, как оставил подробные инструкции полиции Миннесоты о том, какую локацию искать рядом с домом жертвы. Прошла неделя, и он машинально постукивал пальцами по стаканчику с кофе, внутри которого явно плескалась жижа из вчерашних, уже раз использованных зерен. Контактные линзы жгли глаза, но он не собирался их снимать. Кроуфорд стоял чуть поодаль в конференц-зале — и одного его присутствия хватало, чтобы напомнить Уиллу, почему линзы были необходимостью.       — Чуть в стороне от дома — небольшой перелесок, — сказал Джек. — Мы нашли там банку из-под колы, с теми же следами зубов, что и на телах обеих женщин. Хорошая находка, доктор Грэм.       — У него ужасный прикус, — заметил Уилл.       — Так что нам искать? Преступления на сексуальной почве? — спросил шеф Нортон. Рядом с ним полицейские и детективы то входили, то выходили, но взгляды всех неизбежно падали на Уилла.       Ему не нравилось это давление, это знание, которое было в их глазах. Джек говорил, что все дело в Хоббсе и других профайлах, но Уилл не мог избавиться от мысли: не просвечивает ли бордовый сквозь голубой цвет его линз.       Может, все вокруг просто знали.       — Не совсем, — ответил он. — Если у него и были приводы в полицию, то за взлом и проникновение или что-то в этом роде. Незначительные, ничего серьезного, в поле зрения полиции он не попадал… Он был пациентом Лектера, но таких пациентов было много.       — Тем не менее, на телах обеих женщин есть следы укусов, — сказал один из детективов за его спиной.       Уилл достал из папки снимки тел и разложил их по столу.       — Укусы, не засосы, — пояснил он. — Это не связано с его сексуальными потребностями. Он кусает потому что кусает. Следы зубов есть на обеих жертвах, и на миссис Хесс, и на миссис Пэнтер, но он точно также прикусил и жестянку из-под газировки. У него могут быть приводы за потасовки в барах или драки. Возможно, он состоял на учете в детстве… — его голос затих, и он отрешенно прикусил большой палец. — Нужно проверить всех пациентов, чьи карты я отложил.       — Вы больше сотни карт отложили, — запротестовал детектив.       — Их могло быть и тысяча, — осадил его Джек.       — Вы так и Хоббса поймали? — спросил шеф Нортон. У него был один серый глаз и один зеленый. Уиллу стало любопытно, боялся ли он за свою жену.       — По таким деталям, да, — сказал Уилл.       — Что именно навело вас на след Хоббса?       Уилл посмотрел на его мясистую мочку уха и пожал плечами.       — Он не указал адрес в своем заявлении на увольнение.       — Адрес, — без всякого выражения повторил Нортон.       — Это было необычно — все остальные указали адреса. Тогда я решил пойти к нему.       — Многие люди часто переезжают, и у них нет постоянного адреса, — возразил Нортон.       — На хера вообще меня спрашивать, если вы все равно мне не верите? — сорвался Уилл и швырнул фотографию. Она упала и шлепнулась на пол — звук был едва слышным, но в тишине комнаты прозвучал почти оглушительно. Шеф Нортона вскинул брови — удивление на его лице сменилось неудовольствием. Позади него несколько детективов обменялись взглядами — выражения их лиц варьировались от недоумения до откровенной враждебности. Верность начальству как она есть. Стоило держать себя в руках.       — Прогуляйся, Уилл, — предложил Джек.              Уилл прогулялся. Расстояние от участка до Балтиморской государственной больницы для невменяемых преступников составляло чуть больше двух мили, и когда он вошел в здание, кожу начало покалывать. Он попытался замедлить шаг, но руки двигались без его воли, и ноги несли его вперед, несмотря на мысль, что надо бы остановиться. Ганнибал был близко — он чувствовал его присутствие всем своим естеством.       Его остановил доктор Чилтон — улыбка его была мягкой и приветливой, но глаза, два одинаковых карих глаза, блестели злорадным весельем. Уилл едва не врезался в него, пытаясь по инерции пройти вперед.       — Доктор Грэм, как хорошо, что я успел вас перехватить! Насколько я понимаю, вы были в Миннесоте? — Чилтон жестом пригласил его в свой кабинет.       — Все еще работаю над профайлом, — неохотно ответил Уилл, следуя за ним. Он повернул направо, хотя должен был — налево. Поворот прочь от своей родственной души ощущался ножевой раной, вспоровшей ему живот. Все тело дрожало от усилия, которые он прикладывал, чтобы просто идти вперед.       — Ах, да, профайл, — протянул Чилтон, проходя в кабинет и оборачиваясь, чтобы преградить Уиллу путь у двери. — Я спрашивал доктора Лектера о ваших беседах, но он не был склонен делиться какой-либо информацией.       — Это его право, — выдавил Уилл.       Глаза доктора Чилтона блеснули.       — Да, но что любопытно, так это изменение цвета его глаз, доктор Грэм. Вы случайно не заметили этого?       Да, да, заметил; это мой цвет, и сам он теперь мой, моя родственная душа, сукин ты сын.       — Нет, — сказал Уилл и заставит себя присесть на край одного из кожаных кресел.       — Видимо, он сидел в профиль?       — Да — в нашу вторую встречу; а когда он встал, то двигался несколько скованно. Я подумал, что это была очередная его попытка заставить меня почувствовать себя не в своей тарелке.       — У него один голубой глаз, доктор Грэм. Такого же цвета, что у вас.       Он готовил себя к этому. Пусть у него был доступ к разноцветным контактным линзам и солнечным очкам — все арсеналу антисоциального поведения, помогающему удерживать людей на расстоянии вытянутой руки, у Ганнибала Лектера не было такой роскоши. Можно было посмотреть ему в глаза и увидеть правду. Узнать ее.       — …Односторонняя связь, — сказал Уилл, прижимая ладони к бедрам. Его голос прозвучал ровно и спокойно.       — Раньше я изучал это явление в связи с некоторыми здешними пациентами, и подумал, что то, что нечто подобное случилось с Ганнибалом Лектером, весьма занимательно. Вы не находите это странным?       — Это необычно, но не невозможно. Односторонние связи формируются, когда только один аспект личности задействован, но этого слишком мало, чтобы началась ответная химическая реакция со стороны другого человека.       — Я подумал, учитывая характер вашей работы, вы будете одновременно и заинтригованы, и в ужасе, — поделился Чилтон. Его губы расплылись в самодовольной улыбке, и Уиллу захотелось содрать ее.       — Заинтригован, но не в ужасе, — солгал Уилл. — Как он отреагировал на это?       — Как животное. — Чилтон махнул рукой, заметив настороженное выражение на лице Уилла. — По большему счету, ничего особенно жуткого, просто метался по камере. Бесконечно ходил взад-вперед. И вместо своей обычной вежливой манеры общения он был, я осмелюсь сказать, резким с санитарами. Его режим сна, по словам Барни, так же изменился, а Мэттью вчера пожаловался, что вчера, когда он принес ему еду, Лектер на него оскалился.       — Оскалился? — переспросил Уилл. Он проигнорировал укол вины, понукавший его скорее выйти из кабинета.       — Да, как я и говорю — по-звериному, — сказал Чилтон, кивая. — Когда я предложил ему присесть и обсудить, что его тревожит, он проинформировал меня, что все, что от меня требуется — как и прежде, передать вам, что он владеет сведениями о недавних убийствах.       Безупречный самоконтроль. Не то чтобы Уилл собирался признавать это вслух, но он был впечатлен. Внутри дала ростки гордость за Ганнибала — за то, что его родственная душа могла так превосходно контролировать себя и свои потребности. Уилл постарался не обращать внимания на это чувство.       — Он бы понял, что связь не обоюдная, поняв, что не может почувствовать меня, но это должно было только способствовать его фрустрации, — признал Уилл. — Он попытался пробраться в мою голову также, как он делает это со всеми остальными, но его начинания оказались не так успешны, как он надеялся.       Он ощущал, как Ганнибал бродит по своей камере и не может найти себе места; это чувство было настолько отчетливым, будто оно принадлежало ему самому — нечто похожее он чувствовал, тогда, в Миннесоте, переполненный злостью и болью. Он страшился снов, в которых чувствовал прикосновения Ганнибала, но вместе с тем нуждался в них – эта потребность, поглощала все его существо и теряла силу лишь поутру, когда он просыпался, задыхаясь, пораженный острой болью.       — Вы намереваетесь использовать это против него в целях получения информации? — поинтересовался Чилтон.       — Если это будет возможно, — сказал Уилл, проникшись словами доктора Эйвери. Устав от бессмысленного разговора, он поднялся. От крыла особо строгого режима его отделяло 50 ярдов. Ему нужно было увидеть Ганнибала. Ему нужно было оказаться рядом, хотя бы на мгновение. Он почувствовал знакомую дрожь ожидания, и знал, что Ганнибал ощутил ее тоже. — Могу я увидеть его?        — О, разумеется. Я думаю, он найдет отсутствие изменений с вашей стороны крайне тревожным, — жизнерадостно закончил Чилтон.       Уилл не стал ни соглашаться, ни опровергать его слова. Он держался до самого конца, но на последнем отрезке пути он, что ускорил шаг и едва не обогнал санитара, который его вел. Его звали Мэттью, он шел легкой пружинистой походкой, насвистывая.       — Перегородки? — спросил он, когда двери открылись. От этого звука у него чаще забилось сердце, и перехватило дыхание. Мысленно он отругал себя за такую реакцию.       — Да.       Он смог дождаться, пока установят перегородки, замерев перед другой камерой, обитатель которой прислонился к решетке, наблюдая за ним. Ганнибал находился в пятнадцати футах от них. Уилл засунул руки в карманы, чтобы дергаться и не стучать по ноге.       — Вы ведь доктор Грэм, верно? Вы знакомы с доктором Блум? — внезапно заговорил мужчина в камере за его спиной. Он прижался лбом к решетке. — Я доктор Гидеон, если вы меня помните.       — Я помню, — ответил Уилл. — Как у вас дела, доктор Гидеон?       Было разумно проявить вежливость к доктору Абелю Гидеону. В конце концов, его жена и дети подписали себе смертный приговор из-за неудачно приправленной индейки на День Благодарения. Родственные души любили говорить, что если бы он подождал до встречи со своей второй половинкой, то это никогда бы ни случилось. У него было два зеленых глаза, и Уилл не хотел в них смотреть.       — Мучаюсь от кошмарных спазмов в желудке, но, думаю, дело в местной еде. В последний раз, когда я ел что-то вкусное, когда доктор Блум принесла мне это в знак доброй воли.       — Доктор Блум — сама доброта, — выдавил из себя Уилл. Из-за перегородок камера Ганнибала не просматривалась, и он инстинктивно сделал шаг вперед, покачнувшись.       — Только в этом ряду сидят пятеро заключенных, пойманных вами. Вами и Ф-Б-Р, конечно, — произнес он по буквам. — Когда вы уходите, они только об этом и говорят, кричат, вернее. Галдеж поднимается ужасный.       — Это причиняет вам неудобство…       — О, нет, совсем нет, мне конечно нужен полноценный сон для поддержания внешности, но проблема не в этом. Полагаю, вы нажили себе пару-тройку врагов.       — Отойди, Гидеон, — приказал Мэттью. Он закончил с приготовлениями и отступил с дороги. Доктор улыбнулся и отошел внутрь своей камеры, к постели.       — Да, мистер Браун. Приятно было пообщаться, доктор Грэм. Передавайте доктору Блум мои наилучшие пожелания.       — Конечно, — Уилл сказал это достаточно громко, но все равно не знал, было ли его слышно дальше по этажу. Он посмотрел на перегородки и ожидавший его стул, и его сердце пропустило удар.       Он завернул за угол, и его взгляд помимо его воли начал высматривать Ганнибала. Он стоял у решетки, ожидая его, и если бы не выражение невыразимого голода на его лице, Уилл подумал бы, что разлука никак не сказалась на нем, и он спокойно пережил неделю, проведенную без его голоса и прикосновений. Однако Уилл почувствовал это — внезапную дрожь, когда их глаза встретились, два ненастоящих голубых и один бордовый с голубым, и он пошел навстречу, прежде чем успел это осознать, и споткнулся у самой решетки, прежде чем врезаться в нее.       Он даже не понял, что протянул руку, и только ощущал умиротворение и закрыл глаза. Его захлестнул прилив эндорфинов, и он тихо вздохнул – звук, который должен был бы быть унизительным, но в настоящий момент Уилл не был способен испытать унижение. Он почувствовал, руки Ганнибала на своем лице: его большие пальцы тронули подбородок, коснулись скул, прошлись по сомкнутым векам, и опустили ниже. Он накрыл ладонью грудную клетку Уилла, считывая его сердцебиение, и подался вперед. Они соприкоснулись лбами. Это было правильно. Это было _правильно_.       — Мой Уилл, — хрипло произнес Ганнибал, и в его голосе звучала одержимость. — Мой Уилл не хотел приходить, но не смог пересилить себя.       — Хватит болтать, — голос Уилла сорвался. — Просто… замолчи.       — Я чувствовал тебя, дорогой Уилл, — пробормотал он. — Когда ты хотел спать, когда тебе было страшно, когда тебе было больно, когда ты был голоден. Вот что означает эмпатия? Границы личности размываются?       — То, что ты сейчас чувствуешь, — это прилив эндорфинов, очень похожий на те, что испытываешь, когда пьешь, куришь или даже получаешь внимание в социальных сетях. Это пройдет, и ты снова будешь чувствовать себя хорошо.       Это прозвучало не очень убедительно. Он почти собрался с духом и решился открыть глаза, но не хотел видеть ни тюремный комбинезон Ганнибала, изгиб его кадыка или линии пальцев, ласкающих его кожу. Ганнибал придвинулся ближе, затем прижался к прутьям решетки, чтобы прижаться щекой к голове Уилла. Если ему и было неудобно, он никак не подал виду.       — Ты пытаешься сделать из этого что-то чисто научное, но твое сердечный ритм говорит мне, что ты так же рад меня видеть, как и я тебя.       — Перестань пытаться залезть мне в голову, — прошипел Уилл, и Ганнибал чуть отодвинулся, чтобы посмотреть ему прямо в глаза — один бордовый, другой голубой.       — Я уже там, — радушно сказал он. — И какое же это интересное место.       Уилл отстранился от него, и он заставил себя сесть на стул; казалось, все мышцы в теле скрутило болью от необходимости вернуться обратно. Ганнибал прищурился, глядя на него своими разноцветными глазами, и Уилл вздрогнул, закрывая лицо руками. Адреналин от встречи с ним угас, оставляя ощущение нечистоты, грязи и мерзости.       — Если ты хотел меня наказать, то, смею заметить, сам себе навредил в процессе, — заметил он, когда Уилл промолчал, и начал ходить вдоль решетки. Уилл отчетливо представил себе львов в зоопарке — не тех, что родились в неволе, а тех, что родились на свободе и еще помнили, кем и чем они были до того, как оказались заперты в клетке.       — Я пытаюсь поймать убийцу, доктор Лектер, — устало сказал Уилл.       — Ганнибал, — мягко исправил он.       — Я был в Миннесоте.       — Да, — он замер, как будто услышав эти слова вслух, он почувствовал себя лучше. — Ты был в доме первой жертвы.       — Да.       — Ты рассказываешь мне об этом, чтобы успокоить меня тем фактом, что наша разлука была вынужденной, а не твоим сознательным решением мучить меня. Достойно уважения, доктор Грэм, — сказал он, продолжая мерить шагами камеру, пусть теперь и медленнее.       Уилл подумал о докторе Эйвери и попытался взять себя в руки. Не было невозможнм солгать родственной душе, просто в подавляющем большинстве случаев у партнеров просто не было никакого желания этого делать. Уилл осознал тогда уродливую правду, что из всех людей на этой планете его родственная душа была последним человеком, кого он хотел обмануть. Он облизал губы и закашлялся, чтобы ослабить напряжение в ребрах.       — Мне нужна твоя помощь.       — Тебе нужна моя помощь, а мне нужна умственная стимуляция. Ты ознакомился с моими записями?       — Сузил круг примерно до пятидесяти, — сказал он.       — Многим и это бы не удалось, — похвалил Ганнибал, а после на остановился и легко скользнув пальцем по пруту решетки. — Что ты увидел?       — Ты сказал, что глаза будет чрезмерно одинаковы, — ответил Уилл. — Родственная душа, чей пигмент радужки претерпел едва различимые изменения даже после образования связи?       — Можно и так сказать. Что вы выяснили в Миннесоте, доктор Грэм?       — Он притворяется сотрудником коммунальной службы. Проверяет счетчики и другое оборудование, чтобы не привлекать внимание, пока выбирает дома.       — Вероятно, дома он выбирает заранее и лишь использует оборудование как маскировку, чтобы наблюдать, оставаясь незамеченным.       — Он был не из числа буйных пациентов, иначе это было бы слишком очевидно, — сказал Уилл. — Ты не отправил бы меня в архив, если бы все было так просто.       — Возможно, его вовсе нет в этих файлах и я лишь пустил тебя по ложному следу, — предположил Ганнибал.       — Если бы ты солгал, я бы это ощутил, — ответил он. —...И если ты попытаешься мне солгать, я уйду.       — Неужто?       — И ты никогда больше меня не увидишь, — поклялся он. Это было ложью, но крайне хорошей — она прозвучала уверенно и правдоподобно. — Ты никогда больше ко мне не прикоснешься.       — Я чувствую твой голод, Уилл Грэм, — помедлив, ответил Ганнибал. — Не стоит заключать пари на то, чего сам не хочешь лишиться.       — Ты чувствуешь и другие мои эмоции.       Ганнибал склонил голову к другому плечу и проследил контуры его тела откровенно голодным взглядом. В следующую секунду он улыбнулся:       — Я видел твои сны.       — Я убил бы себя, лишь бы причинить тебе боль, — предупредил его Уилл. — Если ты не поможешь мне, я сделаю это настолько ужасным образом, насколько только смогу.       — Истинный мазохист.       Однако, Ганнибал его услышал. Он понял его угрозу: было заметно по тому, как он обвел взглядом камеру, делая вид, что обдумывает ультиматум, и как завел руки за спину. Он отошел к столу, задумчиво рассматривая свои рисунки. Ганнибал аккуратно провел кончиками пальцев по стопке бумаг, и улыбнулся; в его глазах едва заметно вспыхнуло предвкушение.       — Quid pro quo, доктор Грэм. Я помогу вам познакомиться с убийцей, а вы расскажете мне то, что я желаю знать.       — Например? — медленно спросил Уилл.       — Ничего неуместного, ничего… слишком личного. Ты получишь ответы, а я задам вопросы. Ты не сбегаешь и не обрекаешь нас обоих мучиться из-за своих хаотичных понятий справедливости, а я буду настолько любезен и приветлив, насколько ты можешь себе представить.       Как если бы он вообще мог быть приятен в общении, каким бы вежливым он ни был. Уилл сосредоточился на своем дыхании, на ощущении ткани штанов под ладонями и коротко, прерывисто вздохнул.       — Да… Ладно.       Прежде чем уйти, он остановился у решетки и проглотил вопрос, который отчаянно хотел задать. Словно почувствовав это, Ганнибал снова приблизился. Уиллу показалось, что вокруг даже стало теплее, словно он излучал жар.       Он наклонил голову, протянул Уиллу руку в безмолвном подношении. С трудом сглотнув, Уилл потянулся и схватился за нее, подняв таким образом, чтобы прижаться щекой к ладони Ганнибала, и стыдливо опустил голову. Он глубоко вдохнул, уткнувшись носом в запястье, и приоткрыл губы в беззвучном стоне. За ароматом обычного тюремного мыла чувствовалось что-то резкое, похожее на корицу и сандал. У Уилла от этого запаха закипела кровь, и что-то скрутилось в узел в груди.       Сквозь отчаяную жажду прикосновений он испытал нечто похожее на облегчение, и ему понадобилось несколько ударов сердца, чтобы осознать, что ощущение тепла и покоя в области солнечного сплетения принадлежало не ему, а Ганнибалу. Несмотря на его кротость, несмотря на то, как он улыбался, ворковал и притворялся вежливым, в нем было что-то надорванное, отдававшее болью, и пусть Ганнибал отчаянно прятал эту часть себя, но Уилл чувствовал, что ему пришлось несладко, пока он не вернулся. Он просто чувствовал самого Ганнибала и то, как прикосновения невесомой лаской сглаживали разорванные края внутри него. Кожей ощущал каждый его выдох. От близости кружилась голова. Ганнибал легко оглаживал его скулу большим пальцем, и ощущение удовлетворения заполняло тело, пока Уиллу не стало тесно внутри собственного разума, потому что теперь они делили его на двоих.       Когда Уилл ушел, этот запах еще долго преследовал его. Ни один из них не проронил ни слова. Уилл предположил, что ни один из них не был готов признать, насколько больно им было расставаться.