Флешка

Она не успела с ним попрощаться. И у них определенно было слишком мало совместного времени. Слишком мало. Слишком, будь проклят Гюйгенс, мало.  Алексимия не плачет, нет. Она не может плакать из-за Ника. Она не может оплакивать ещё живого человека. Ещё живое существо. Ещё работающие нейроны мозга. Не может — ведь он не мёртв.  В залитой формалином стеклянной конструкции находится то единственное, что смогло уцелеть. То, что ей удалось спасти. Сохранить. Оставить на этом постапокалиптическом свете. Алексимия не может поднять взгляда с всё ещё дрожащих ладоней. Ладоней, на которых несколько часов назад покоилось его тело. Тело Ника. Окровавленное тело Ника. Израненное тело Ника, уже не… Искалеченное тело Ника, со сквозной раной в животе — полностью уничтоженным желудком.  Она бы улыбнулась его сообразительности. Его отверженности и верности. Его полной самоотдаче собственной вере и делу. Но..  Но у неё всё ещё дрожат холодные ладони.  Раньше Ник заботился об этом. Внутренний голос твердит, что он и будет. Но она не готова поверить ему сейчас. Не готова слушать этот обманчивый тембр, вещающий такую ненужную ложь. Внушающий ненужную ложь. Такую желанную ложь. Такую приятную ложь.  Ник уже не позаботится. Не физически. И не в ближайшее время.  Безусловно, она сделала всё, чтобы сохранить его голову. Его мозг. Но пока это просто плавающая в формалине голова, подключенная к компьютеру и никак не функционирующая. Не способная функционировать, если точнее. Без вмешательства. Её вмешательства, потому что никто другой этого сделать не сможет. Потому что никого другого нет. Потому что она осталась одна. Совершенно одна. Её руки всё ещё холодные и дрожат.  Алексимия опускает усталый взгляд на стол и видит старую, местами протертую фотографию, помещенную в новую рамку. Эту рамку она сделала для Ника сама, потому что уже не могла смотреть, как горестно он разглаживал на мятой бумажке изгибы, пытаясь спасти физическое доказательство её существования. Реальности воспоминаний о ней.  Алексимия никогда не спрашивала. Ник про это не говорил и вряд ли уже скажет. И она его не винит.  Непослушными руками тянется к рамке, но взять её сил не хватает. На фотографии — юная Евгения и совсем ещё маленький Ник, держащий в руках какую-то грамоту. У Алексимии было много похожих снимков, но родители хранили их в электронном облаке памяти, и сейчас не осталось ни одного. Почему-то от мысли, что пересечься с Ником они могли ещё тогда, по спине проходит неприятная дрожь. Она опускает ладони на стол, сжимает кулаки и падает в них лицом, закрывая глаза.  Ей плохо. Очень-очень плохо, и что с этим делать — идей нет совершенно.