Багряный Дождь Амэгакурэ

      Зал собраний тяжело дышал спертым воздухом, пропитанным влажной духотой, запахом старого ладана и едкого отчаяния. Плотная, влажная жара давила на кожу, словно мокрая шерстяная ткань, а невысказанное напряжение вибрировало в воздухе, словно натянутая тетива лука, готовая в любой момент сорваться и пустить стрелу. Новость о том, что Ханзо, некогда грозный правитель Амегакуре, заперся в своей резиденции, сломленный и подавленный, как гирями придавленный к полу, тяжело давила на плечи глав кланов. Говорили, что он практически не выходит из своих покоев, предаваясь унынию и безудержно заливая горе саке, не в силах справиться с грузом поражений, потери контроля над деревней, своей политической власти и, что самое страшное, собственной слабости. Эта слабость, просочившаяся в ряды его вассалов, как ядовитый пар, стала для собравшихся здесь приговором.       Стены зала, обитые потемневшими от времени гобеленами, изображавшими сцены героических битв прошлых лет, казались сейчас злой насмешкой над нынешним положением дел. Массивные канделябры, свисающие с высокого потолка, отбрасывали дрожащие тени на лица собравшихся, подчеркивая линии усталости и страха. Единственным источником свежего воздуха было узкое окно, выходящее во внутренний двор, но даже сквозь него не проникала прохлада, лишь усиленные духотой запахи сырой земли и гниющей листвы.       Один из советников Ханзо, старый и морщинистый, как кора древнего дерева, изъеденная жуком, нервно поправлял свои очки в тонкой роговой оправе, его голос дрожал, словно осенний лист на ветру: - Ситуация критическая, хуже некуда. Ханзо-сама… он сломлен. Его дух разбит на тысячу осколков. Если этот Пейн пронюхает о его состоянии, если узнает, как мы слабы, то это будет концом для всех нас… Концом для Амегакуре…       Его слова, полные отчаяния и обреченности, потонули в мрачном молчании. Страх и неуверенность разъедали непоколебимость собравшихся, словно кислота разъедает металл. Многие из них, крепкие воины, прошедшие войну, сейчас чувствовали себя детьми, потерявшимися в темном лесу.       Казухи, глава клана Тихара, сидел в стороне, в тени одной из массивных колонн, поддерживающих сводчатый потолок. Его всегда непроницаемое лицо сейчас казалось высеченным из темного камня. Тонкие линии шрамов, испещрявших его лицо, рассказывали о бесчисленных битвах и трагических потерях. Он глубоко уважал Ханзо, помнил его как сильного, справедливого и дальновидного лидера, но горькое разочарование в его нынешней слабости медленно подтачивало его преданность, словно червь точит сердцевину дерева.       «Нельзя поддаваться эмоциям" - твердил он себе, - "Необходимо мыслить трезво, действовать расчетливо."       Наконец, он подал голос. Его слова, произнесенные спокойно, но твердо, прозвучали ровно и властно, словно удар колокола, разгоняющий туман: - Слухи и домыслы не должны влиять на нашу готовность. Мы, шиноби Амегакуре, дети Дождя, не можем позволить себе поддаваться смятению и отчаянию. Тихара будут защищать Амегакуре, даже если Ханзо-сама не сможет вести нас в битву. Мы поклялись защищать эту деревню, и мы сдержим свою клятву.       В его голосе сквозила сталь, решимость, истинная верность, закаленная в огнях бесконечных сражений.       Внутренне, однако, Казухи боролся с противоречивыми чувствами. Он отчетливо вспоминал слова Юки о том, что преданность должна быть осознанной и направленной на благо всех, а не слепой и основанной лишь на страхе. Его мысли неумолимо и неизбежно возвращались к Аки, его единственной дочери. Не знающая отцовской любви, словно окутанная дымкой печали, она была лучом света в его сумрачной, израненной душе.       "Я должен защитить ее, " - думал он с отчаянной решимостью, - "чего бы это ни стоило. Её жизнь - моя главная цель, мой долг перед Юки».       С оглушительным грохотом, двери зала распахнулись, словно от удара мощной взрывной волны, и внутрь неторопливо вошел он — Пейн. Его риннеганы, лунные диски с концентрическими фиолетовыми кругами, прожигали окружающее пространство, словно прожекторы, выхватывая из темноты бледные, испуганные лица собравшихся. Аура невероятной силы и ледяного презрения, исходившая от него, была ощутимой, давила на каждого присутствующего, словно тонны ледяной воды. За ним, словно зловещие тени, послушно и безмолвно стояли шесть безжизненных тел - шесть путей Пейна, словно марионетки, лишенные собственной воли и готовые выполнять любой приказ, исходящий от их теневого кукловода.       Пейн медленно окинул взглядом глав кланов, его лицо оставалось бесстрастным, словно искусно вырезанная маска. - Ханзо прячется за стенами своей резиденции, дрожа от страха. Что ж, это его выбор. Но его время ушло безвозвратно. Его правление близится к концу, - голос Пейна был ровным и бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций, но слова, словно ядовитые стрелы, вонзались в сердца присутствующих, пропитанные ядом безысходности. - Трус, не способный встретить свою судьбу лицом к лицу. Он сам обрекает себя к полному забвению. Его эра правления окончена. Эра Амегакуре, какой вы её знали до сегодняшнего дня, подошла к своему концу.       Один из старейшин, седовласый и трясущийся от ярости, с трудом поднялся на ноги, опираясь на трость из черного дерева, его голос срывался на хриплый крик: - Ты самозванец! Ты не имеешь права говорить так о Ханзо-саме! Он — величайший воин Амегакуре! Он защищал нас от врагов на протяжении долгих лет!       Пейн лишь холодно усмехнулся, и этот звук, лишенный тепла и сочувствия, был страшнее любого оглушающего крика. - Величайший воин? Он – лишь жалкий призрак былого величия, сломленный своими собственными страхами и низменными страстями. Он предал свою силу, предал свой долг, предал свою деревню. Он больше не лидер, а лишь жалкая, дрожащая тень своего былого величия.       Казухи, не колеблясь ни секунды, стремительно поднялся на ноги. Он знал, что сейчас начнется неизбежная битва, битва за будущее Амегакуре, отчаянная битва за выживание. - Ханзо может и слаб в данный момент, может быть, он и совершил непоправимые ошибки, но Амегакуре никогда не падет к твоим ногам! Истинные шиноби этой деревни никогда не склонят голову перед захватчиком! - прорычал Казухи, активируя свой уникальный Кеккей Генкай. На его руках, словно глубокие корни черного, сухого дерева, проступили пульсирующие вены, налитые темной, густой кровью, готовой вырваться наружу и стать оружием. - Мы будем отчаянно сражаться за нашу деревню, за нашу свободу, за наше будущее, пусть даже ценой своей жизни! - Ваша преданность ложна, она слепа, она лишь привязывает вас к болезненному прошлому, к нескончаемой боли и бесконечным страданиям, - ответил Пейн ледяным тоном. - Амегакуре отчаянно нуждается в новом лидере, в совершенно новом пути, в новом, очищающем порядке. Новые лидеры принесут тот долгожданный мир и процветание, которые прежние не смогли создать. Сейчас вы – не более, чем бесполезное сопротивление, и это сопротивление будет немедленно сокрушено. Ваши устаревшие методы больше не работают. Сегодня вы умрете, цепляясь за свои жалкие заблуждения, - подняв руку, словно дирижер, начинающий трагическую симфонию смерти, Пейн отдал свой безжалостный приказ. - Уничтожьте их всех. Очистите Амегакуре от старого.       Все присутствующие разом закричали от ужаса и неожиданности. Шиноби, очнувшись от оцепенения, бросились в отчаянную атаку на подступающие пути Пейна. Засверкали клинки, разлетелись во все стороны клочки бумаги, взорвались печати, зашумели разрушительные техники. На мгновение, перед лицом надвигающейся смерти, собравшиеся, как это часто бывает, объединились, чувствуя плечо товарища рядом. - Стоять насмерть! - закричал один из шиноби, бросаясь в самоубийственную атаку на одного из путей Пейна, отчаянно взмахивая своим окровавленным кунаем.       Казухи вступил в бой, двигаясь быстро и грациозно, словно опытный танцор. Он умело уклонялся от сыплющихся со всех сторон атак, стараясь любой ценой защитить немногочисленных союзников, не желая, чтобы смерть одних стала поводом для бесполезного выживания других. Он умело использовал секретную технику, создавая смертельные лезвия, опутывающие плети и коварные ловушки из своей собственной крови, направляя их на ошеломленного врага. - Кровавая тюрьма! - выкрикнул он, сфокусировав свою силу, заточив одного из путей Пейна в зловещую сферу из густой крови, сковывая все его движения, лишая возможности вырваться наружу и поддержать своих товарищей в бою.       Но даже его отточенное мастерство, отшлифованное годами изнурительных тренировок и бесчисленным множеством кровопролитных сражений, не могло в полной мере противостоять нечеловеческой силе Пейна. Один из путей, обладая невероятной физической силой и впечатляющей скоростью, с легкостью вырвался из коварной Кровавой тюрьмы, пронзая Казухи насквозь острым копьем, сотканным из черной, зловещей чакры. Шиноби не мог пошевелиться, резкая боль прожгла всё его тело, словно кислотный дождь. - Кх… - выдохнул Казухи, чувствуя, как тепло жизни и густой крови медленно покидает его израненное тело, орошая пол багряным цветом. Кровь быстро впитывалась в старые, скрипучие деревянные половицы, оставляя после себя темные, зловещие пятна, словно зловещие предзнаменования.       Пейн неторопливо приблизился к нему, его риннеганы сверкали холодной, безжалостной энергией, словно лед. - Глупое сопротивление, - произнес Пейн безо всякого сочувствия, глядя на истекающего кровью Казухи. - Ваша преданность абсурдна и совершенно напрасна. Ваша бессмысленная жертва ровным счетом ничего не изменит в этом мире.       Казухи, опьяненный подступающей неминуемой смертью и собственной кровью, почувствовал, как силы медленно, но верно покидают его. Он взглянул на злобные риннеганы Пейна, и попытался запечатлеть этот ужасный облик в своей памяти. - А…Аки… - прошептал он, почти еле слышно, словно слабый шорох сухих листьев. Последней мыслью Казухи была его любимая дочь, ее прекрасный образ всплыл перед его внутренним взором, словно старая фотография, выхваченная из кромешной темноты. Ему было безумно жаль, что он оставляет ее совсем одну в этом жестоком и несправедливом мире, что он не успел передать ей все свои знания, весь свой бесценный жизненный опыт, что не успел достаточно сказать ей, как сильно он ее любит.       Его глаза медленно закрылись, и он бесславно рухнул на грязный пол, присоединившись к другим жертвам Пейна, став ещё одним тёмным пятном стынущей крови на обледеневшем полу.