Пейзаж не меняется веками

      Объявляют посадку. Гул двигателей, торопливые шаги по трапу — всё сливается в однообразный шум. Алтан упрямо смотрит в иллюминатор, будто надеется разглядеть в промелькнувших огнях что-то важное. Вадим рядом, отгороженный наушниками, ритмично постукивает пальцем по подлокотнику — ему не до мыслей.       На перроне хлещет дождь. Алтан, не говоря ни слова, проваливается на заднее сиденье ауди, сжимая кулаки так, что костяки белеют. Где-то над аэропортом грохочет гром, раскаты гуляют по бетонным плитам, словно предостережение. Будь сейчас солнце — может, и тяжесть в груди давила бы не так сильно. Но небо чёрное, и даже фонари кажутся тусклыми, будто мир нарочно приглушил краски.       Дорога тянется — длинная, как приговор. Знакомые повороты, чёрные силуэты деревьев за окном, редкие фонари, бросающие мертвенные блики на асфальт. Особняк всё ближе, а значит, и встреча с дедом не за горами. Но пока машина движется, есть время. Время подумать. Время попытаться найти слова, которые всё равно не помогут.       Алтан судорожно хватается за телефон, чтобы написать Лие, сказать, что он уже близко. Пальцы сами выводят: «Приезжаю...» — но взгляд цепляется за цифры на экране. Глубокий час. Поздно. Нормальные люди в такое время спят, не прячутся от собственной тени на заднем сиденье машины. Он стирает сообщение, закусывает губу. Лучше молчание, чем фальшивое «всё в порядке».       Машина останавливается. Двигатель затихает, но в ушах по-прежнему гудит — то ли от дороги, то ли от напряжения. Вадим, до этого сидевший в гробовом молчании, вдруг оживляется: выходит, обходит капот и с преувеличенной учтивостью распахивает дверь Алтану. Этот жест — как дешёвый спектакль. Фальшивый. Розовые очки, надетые ещё в Бурятии после пары правильных фраз, теперь разлетаются осколками прямо в лицо.       Алтан выходит. Мокрый асфальт прилипает к подошвам, будто пытается удержать. Он не смотрит на Вадима, только вперёд, сквозь тяжелые двери особняка. Внутри — тишина. Не просто отсутствие звуков, а густая, давящая пустота. За спиной раздаётся насвистывание — Вадим, небрежно щёлкая языком, выводит мотив Леди Гаги. Будто ничего и не происходит. Будто они просто вернулись с прогулки.       Алтан уже делает шаг к лестнице — к своей комнате, к хоть какой-то отсрочке, — но Вадим ловко хватает его за плечо, поворачивает. Руки у него твёрдые, как у кукловода.       — Кабинет, — бросает он, и в его голосе нет ни капли сомнения.       Алтан фыркает — коротко, сдавленно, будто подавляя более резкую реакцию. Шаги его чёткие, размеренные, но каждый стук каблуков по паркету отдаётся в висках пульсирующей тяжестью.       Дверь. Вадим стучит костяшками пальцев — три отчётливых удара, слишком громких для этой давящей тишины. «Войдите» звучит из-за дубового полотна звонко, почти театрально. Наёмник надавливает на ручку, пропуская Алтана вперёд с жестом, напоминающим то ли уважение, то ли выставление под удар.       Алтан входит. Подбородок приподнят, плечи расправлены — безупречная мимикрия под контроль. Но в глазах деда — буря. Его алые радужки, будто раскалённые угли, прожигают эту показную уверенность насквозь. По одному лишь дрожащему от гнева веку ясно: разговор будет жёстким.       — Господин Дагбаев, — Вадим, ловко встраиваясь в иерархию, делает полупоклон. Голос его звучит почтительно, но в уголках губ прячется что-то расчётливое.       Старик игнорирует приветствие. Его вопрос — удар тупым лезвием:       — Как всё прошло?       — Практически гладко. — Вадим отчитывается с лёгкостью человека, для которого это просто очередное задание. — Даже физической силы не пришлось прикладывать. Ещё указания будут?       — Нет. Можешь быть свободен.       Фраза звучит как приговор — не Вадиму, а оставшемуся в кабинете Алтану. Дверь закрывается с тихим щелчком, оставляя его один на один с накопленным годами гневом. Воздух становится гуще, тяжелее — будто перед грозой.       — Урод.       Слово повисло в воздухе, липкое и едкое, прежде чем Баатар двинулся. Алтан инстинктивно вскинул руки, но блок был слишком медленным, слишком неуверенным. Первый удар — короткий, жёсткий — пришёлся чуть выше скулы. Костяшки дедовских пальцев, обтянутых кожей как пергаментом, встретились с костью.       Боль. Острая, звонкая. Веко дёрнулось, под кожей застучала вена, будто пытаясь вырваться наружу. Алтан отшатнулся, но Баатар уже наступал — плотно, как танк. Второй удар вогнал воздух из лёгких, третий, под рёбра, заставил согнуться.       «Разговор». Так дед называл это. Не наказание — ритуал стирания. После таких «разговоров» исчезали книги с полок, отключался интернет, дверь в мир запиралась на месяцы. Всё, что напоминало о нём — о том Алтане, что почти вырвался, — объявлялось мусором.       Удары сыпались методично: в плечо — хруст, по предплечью — онемение, в живот — волна тошноты. Баатар бил без размаха — точные, экономные движения, отточенные полувеком власти. Слёзы Алтана текли не от боли. От ярости, которую нельзя выпустить. Они смешивались с кровью на губах.       Дед видел слёзы. И улыбался.       — Терпи, казак... — его голос звучал как скрежет камня. Пальцы впились в плечо внука, не давая упасть. — ...атаманом станешь.       Последний удар — ладонью по лицу — не был сильным. Унизительным. Алтан упал на колени, чувствуя, как пол дрожит под ним. Над ним стоял Баатар, дыша ровно, будто только что поправил галстук.       Тишина. Только прерывистое дыхание Алтана и тиканье напольных часов в углу. В этой тишине уже звучало будущее: пыльные шторы в его комнате, пустой экран телефона, книги, которые не откроются никогда.       Побег умер. Остался только казак. Бурят.

***

      Утро отдавало горечью.       Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь шторы, казались Алтану назойливыми и чужими. Он лежал неподвижно, впитывая в себя холод постели, когда дверь распахнулась без стука. В проёме — молчаливая тень в чёрном костюме, один из «прихвостней» Баатара. Бросил на одеяло тюбик тонального крема. Ни слова. Только плоский взгляд, будто оценивал товар на повреждения.       Крем пах химией и притворством. Алтан выдавил густую бежевую пасту на пальцы. Холодная субстанция въедалась в синяки над скулой, под глазом, вдоль линии челюсти — карта вчерашнего «разговора». Каждое прикосновение отзывалось тупой болью. В зеркале отражалось чужое лицо — прилизанное, неестественно ровное, как маска ритуального танца.       Стук в дверь. Уже громче, настойчивее. Алтан не успел смыть с рук следы грима.       — В машине. Жду, — голос Вадима прозвучал из коридора ровно, без интонаций. Ни «доброе утро», ни «как самочувствие». Просто констатация: Ваше время вышло.       Алтан потянулся за пиджаком. Ткань грубо задела ушибленные рёбра. Он замер на секунду, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть. За окном щебетали птицы — абсурдно жизнерадостно.       «Особняк проснулся. Цирк начинается», — мелькнуло в голове, пока он шёл по лестнице. Где-то внизу, в кабинете деда, уже звенел телефон. Где-то стучала печатная машинка. А он шёл к чёрной машине, где за рулём сидел человек, прекрасно знавший, что под слоем крема скрывается.       Дверь захлопнулась. Мотор заурчал.       Наизусть выученная дорога до учебного заведения казалась вечностью. Алтан не осмелился достать телефон в машине при Вадиме, поэтому просто смотрел в окно и думал, какую лучше фразу написать Лие и стоит ли ей рассказывать про... нет, не стоит.       Вадим остановился напротив учебного заведения и ждал, когда Алтан выйдет. Дагбаев уже собирался зайти внутрь, чтобы наконец связаться с девушкой, но обернулся на голос Вадима:       — Я заеду за Вами после учёбы. Напишите, когда закончите. Мой номер у Вас в телефонной книжке есть.       Алтан не ответил. Слова застряли где-то в горле, спрессованные в комок ярости и бессилия. Он просто развернулся и пошёл, спиной чувствуя тяжёлый, оценивающий взгляд Вадима. Каждый шаг отдавался глухой болью в рёбрах, но он выпрямил плечи. Пусть думает, что сломал.       Университет встретил его гулким эхом коридоров и запахом старой краски. Ритуал повторился: первым делом — туалет на первом этаже. Убежище. Кабина в углу, холодная плитка под ногами, резкий запах дезинфекции. Здесь можно переждать лекцию по политологии — всё равно профессор монотонно бубнит под презентацию тридцатилетней давности. Обязательность посещения? Фикция. Как и всё здесь.       Механически присел. Локоть упёрся в колено, пальцы вцепились в волосы. Веко под глазом пульсировало тёплой, навязчивой болью.       «Терпи, казак...» — эхо дедовых слов прожгло сознание. Он резко тряхнул головой, гнал образ. Взгляд упал на окно под потолком — узкое, грязное. Парковка. Машины Вадима не было. Пустота на привычном месте вызвала странное, краткое облегчение. Хотя бы на час он не чувствовал на затылке этого ледяного, неотступного внимания. Один. Совсем один.       Пальцы сами нашли телефон в кармане. Экран осветил лицо в полумраке. Разбитые губы, синева под глазом... Он быстро пролистал контакты, остановившись на одном имени. Лия.       Боль в рёбрах внезапно сменилась другим чувством — смесью тоски и страха. Что написать? «Привет, я жив»? «Дед снова устроил экзекуцию»? «Скучаю»? Слова казались либо фальшивыми, либо опасными. Большой палец замер над клавиатурой, отбрасывая синеватый блик на дрогнувшую нижнюю губу. Одно неверное слово — и хрупкое убежище рухнет.       Взгляд скользнул к часам на экране. Семи утра ещё нет. Рановато для обычных людей, но Лия — не обычная. Она в это время уже пьёт чай у окна, обернувшись в тот клетчатый плед, или разбирает конспекты сонным голосом. Алтан ощутил, как горло сжалось, но палец уже нажал вызов.       Гудки. Один. Два. Три. Каждый — как удар молотком по наковальне в грудной клетке.       «Сбрось. Сейчас же сбрось», — шептал внутренний голос, но было поздно.       — Алло? — Её голос прозвучал сквозь помехи — тёплый, с хрипотцой не до конца проснувшегося человека. Алтан замер. Внезапная тишина с его стороны повисла неловко. Он не продумал ни слова. Ни оправданий, ни шуток, ни даже банального «привет». Просто...       ...просто нужно было услышать её.       Хотя бы на секунду. Убедиться, что где-то ещё существует мир, где не бьют по лицу за провал, не называют «уродцем», где можно дышать без оглядки на тень деда.       — Алтан? — её голос стал чётче, встревоженнее. — Ты где? Что-то случилось?       Он прижал телефон к уху так плотно, что больное веко задрожало от давления. Как объяснить это? Как втиснуть в слова весь ужас утра, холод кафельного пола в туалете, вкус крови на губах и парализующий страх перед кабинетом Баатара?       — Я... — голос сорвался в хрип. Он закрыл глаза, представляя её лицо: чуть сморщенный от беспокойства лоб, тени под глазами от ночи за учебниками. — Просто услышать тебя хотел.       Пауза в трубке стала мягче, но недоумение в ней не растаяло.       — Странный ты сегодня... — она прошептала, и в этом шёпоте было столько нежной тревоги, что Алтан ощутил, как по спине бегут мурашки. Он прислонился лбом к прохладной кабинке туалета. Боль в рёбрах, синяк под глазом, унижение — всё это вдруг стало вторичным. Главным был её голос в тишине. Голос, который напоминал: где-то есть другой Алтан. Тот, что не казак. Не внук Баатара. Не неудачник.       Да. Это она. Всё, что осталось от человека в нём.       — Наверное, — кивнул Алтан, зная, что она не увидит этот жест, но почувствует его неизменно. — Просто хотел поговорить. Не помешал?       — Нет, всё в порядке, — промямлила она, голос еще хриплый от сна. — Звонишь чуть свет, а я буквально только глаза протерла. И уже опаздываю: на учёбу пора, а то свой автобус упущу. Несколько километров по утренней сырости топать — перспектива, честно говоря, не из приятных, — рассмеялась она, и этот смех, легкий и чуть сонный, прокатился по проводу приятной волной. От него на душе у Алтана разлилось такое тихое, щемящее тепло. — Давай вечером созвонимся? Ты во сколько освободишься?       — Часов в семь, — торопливо согласился он. — Я тогда наберу.       — Ладно, побежала, а то и правда опаздываю! — бросила Лия, и в ее голосе, несмотря на спешку, звенела та самая, знакомая ему, теплая нотка. — Пока! — и линия оборвалась, оставив в ухе легкое потрескивание.       Алтан задержал дыхание на секунду, будто хотел удержать этот последний смех, потом убрал телефон в карман. Пустое фойе института вдруг показалось ему слишком тихим после ее голоса. Он медленно направился к выходу — перекусить хотя бы кофе, чтобы прогнать остатки сонной тяжести.       Оставшиеся пары пролетели как во сне. Первую — историю архитектуры — он проспал блаженно и беззастенчиво, устроившись поудобнее за последней партой, под монотонное бормотание лектора и жужжание вентилятора. На следующей, экономике, он и не пытался обращать внимание на указку, тычущую в слайды. Весь час просидел уставившись в телефон, где мелькали картинки и бесконечные посты, а голоса преподавателя и одногруппников растворились в далеком, неинтересном гуле.       Последняя пара наконец отзвенела. Алтан еще на ступенях набрал Вадиму короткое и безличное «Закончил». Над головой висело бледное, усталое небо — вечер еще не вступил в права, и сегодня Дагбаев вырвался из стен института непривычно рано.       Черная, как ночь, тонированная машина бесшумно подкатила к самым ступеням. Алтан распахнул тяжелую дверь и буквально ввалился на заднее сиденье, мягкая кожа глухо ахнула под его весом. Ни кивка, ни взгляда — он сразу вжался в кресло и уперся взглядом в мерцающий экран телефона, словно в нем одном заключался смысл.       — Планы на вечер? — голос Вадима, привычно спокойный, прорвался сквозь тишину салона. Он едва слышно приглушил негромкую музыку из магнитолы. — Может, куда заскочить по пути? — Вопрос повис в воздухе, натыкаясь на плотную стену молчания. Пауза затянулась. Наконец, Вадим обернулся, едва заметная усмешка тронула уголки его губ, но в глазах читалось терпение, выдержанное годами подобных рейсов: — О Ваше Золотейшество, дабы снизошли до ответа рабу своему… — легкий, почти невесомый сарказм прозвучал в его интонации. — Вопрос-то не праздный. Я сам перекусить собираюсь, а уж потом — прямо в особняк. Так что, если у вас вдруг возникнет поручение — соблаговолите озвучить заранее. А то как бы не пришлось разворачиваться посреди трассы.       Алтан медленно поднял холодный, отстраненный взгляд от экрана. Его взор скользнул по зеркалу заднего вида, намертво поймав усталые глаза Вадима. Уголок его рта дрогнул в короткой, едва ли не презрительной усмешке.       — В Мак поехали. — Фраза прозвучала как приказ, короткий, без интонации, брошенный в тяжелую тишину салона. Ни «пожалуйста», ни объяснений — только конечный пункт.       Вадим без единого слова протеста плавно развернул машину и направился к ближайшему ресторану быстрого питания. Внутри царил привычный гул — смешанный запах жареного картофеля, дешевого кофе и сладких сиропов. Мужчины молча сделали заказ у стойки, получили подносы и уселись за угловым столиком. Тишина между ними сгущалась, нарушаемая лишь хрустом упаковки и приглушенными звуками зала. Алтан, уткнувшись в телефон, яростно стучал по экрану, явно погруженный в переписку.       Пока Алтан жевал, его внимание невольно привлек Вадим. Тот сидел, прижав телефон к уху, его обычно спокойное лицо напряглось. Голос из трубки, хоть и приглушенный, звучал властно, отрывисто. По обрывкам фраз, сдержанным кивкам Вадима и его коротким, почтительным ответам Алтан безошибочно угадал собеседника: дед. Догадка подтвердилась мгновенно, как только Вадим, резко положив телефон, бросил:       — Всё, что не доели, — в себя, быстро. Надо срочно возвращаться. Господин Баатар вызывает.       Алтан медленно пережевывал последний кусок булки, наблюдая за метаморфозой водителя. Тот уже сгребал остатки еды в бумажную коробку.       — Кому срочно приехать? — спросил он с нарочитой небрежностью, вытирая пальцы салфеткой. — Если что, я и на автобусе доеду. Не привередливый.       Вадим встал, его движения стали резкими, экономичными.       — Я не имею права Вас оставить. Прямой приказ. Так что выбор прост: либо доедаете сейчас, — он метнул взгляд на часы, — либо дожевываете в салоне. Но учтите: за химчистку кресел от ваших крошек и пятен — счет придет Вам лично.       Алтан закатил глаза так выразительно, что казалось, вот-вот увидит собственный затылок. Второй вариант, конечно, был предпочтительнее. Платить-то в любом случае пришлось бы не из его кармана.       К особняку Вадим подкатил с визгом тормозов, будто за ним гналась погоня. Машина резко дернулась, остановившись у парадного входа. Пока наемник буквально выпрыгивал из водительской двери, лицо его было напряжено, а движения резки и порывисты — видно было, что мыслями он уже в кабинете грозного Баатара, — Алтан неспешно открыл свою дверь. Он легко ступил на отполированный черный асфальт подъездной дорожки, небрежно закинул рюкзак на одно плечо и потянулся, будто только что проснулся. Контраст между их состояниями был разителен: один — как сжатая пружина, другой — воплощение расслабленного безразличия.       Зайдя в прохладную мраморную тишину холла, Алтан даже не повернул головы в сторону кабинета деда. Он сразу двинул к широкой лестнице, ведущей в его крыло. В спину ему стучали торопливые, почти бегущие шаги Вадима, спешившего по длинному коридору. Шаги быстро затихли, растворившись в гулкой пустоте особняка.       «Собачка на побегушках», — ядовито усмехнулся про себя Алтан, бросая последний, скользящий взгляд в сторону исчезающей в темноте коридора спины наемника. В уголке его рта застыла кривая ухмылка презрения.       Зайдя в свою комнату — эти скромные, по меркам особняка, хоромы — Алтан небрежно швырнул рюкзак в дальний угол, где тот бесформенной кучей свалился на ковер. Не раздеваясь, он плюхнулся на кровать, пружины жалобно скрипнули под его весом. Телефон, извлеченный из кармана джинсов, замер в руке. Домашка? Мысль о ней вызвала лишь скучающую гримасу. Не сегодня. Не в этой жизни, пожалуй. Взгляд скользнул по цифрам на экране. До звонка Лие еще есть время – как раз принять душ.       Собрав разбросанные по стулу вещи, он направился по длинному, тихому коридору к санузлу. Но тишина была обманчива. По мере приближения к кабинету деда, сквозь массивную дубовую дверь пробивались голоса. Вадим – голос сдавленный, почти беззвучный, но само его ритмичное бормотание выдавало нервное напряжение. И над ним, как наковальня: низкий, металлический бас Баатара. Слова разобрать было нельзя, но интонация не оставляла сомнений – зло, холодно, как удар хлыста. Алтан лишь брезгливо поморщился, словно почувствовал сквозь дверь запах серы. Сегодня его точно не тронут. С облегчением он ускорил шаг, мимоходом пнув ногой вазон с пальмой, и продолжил путь, оставив бурю за спиной.       Освежающие струи душа смыли не только дорожную пыль, но и остатки тягостного ощущения от дома. Бодрый, с каплями воды в мокрых волосах, Алтан нырнул на кухню. Быстро наскреб пару печенек из банки, наспех заварил пакетик чая в любимой кружке – с треснувшей ручкой, но такой своей. С драгоценной добычей он ретировался в свою комнату, крепко прикрыв дверь. Вот он, его ковчег. Забравшись с ногами на кровать, подогнув под себя подушку, он нашел то самое имя в списке контактов. Палец замер над иконкой вызова. Глубокий вдох. Легкая улыбка тронула губы. Нажал.       — Алло? Алтан? Я думала, что ты забыл, — сразу послышался бодрый, словно солнечный зайчик, голос Лии. На фоне у нее играла незамысловатая, но жизнерадостная мелодия, и само ее спокойствие так и норовило пробраться сквозь экран, согревая его.       — Ага, конечно. И не мечтай! — в тон ей, с набитым ртом, ответил парень, откусив рассыпающуюся печеньку; крошки посыпались на простыню. — Как у тебя дела? Все автобусы мира поймала?       Больше часа разговора пролетело незаметно, как один миг. Темы сменялись с головокружительной скоростью: от смешных мемов до философских размышлений о мармеладных мишках, от ворчливого преподавателя до планов на выходные. Они не успевали договорить одну мысль, как уже неслась следующая, подхлестываемая заливистым смехом. Задорные возгласы, взрывы хохота и оживленные перепалки, должно быть, были слышны даже соседям. Но Алтану повезло — дед вместе с Юмой и Вадимом куда-то уехали еще днем, оставив его под неусыпным, но абсолютно равнодушным оком охраны. Тех волновало лишь одно: не выпустить Дагбаева-младшего за ворота. А покидать каменные джунгли особняка Алтан сегодня и не помышлял — здесь, в своей комнате, под одеялом, с телефоном у уха, был его единственно важный мир.       Ближе к глубокой ночи, когда языки уже онемели и заплетались от усталости, животы ныли от непрерывного смеха, а все темы, кажется, были пережеваны по три раза, Алтан и Лия все же нехотя попрощались, по тысячный раз пообещав созвониться завтра. Едва гудки оборвали связь, Алтан услышал в тишине особняка отчетливый скрип и глухой стук — это открывалась и закрывалась массивная входная дверь. Он замер, прислушиваясь к шагам в холле. Какая удача — успеть выпить всю эту чашу смеха и болтовни до того, как тюремщики вернулись на пост. Он ускользнул. Украл эти счастливые часы. И теперь мог спрятать их глубоко внутри, под маской безразличия.       У Алтана сложился четкий, почти механический ритуал. Утром – резкий стук Вадима в дверь, молчаливая поездка в институт в духоте тонированного салона. Ближе к вечеру – все тот же черный автомобиль у ступеней, немой вопрос в зеркале заднего вида, и обратный путь. Иногда, между пунктами «учеба» и «особняк», вклинивалась третья точка: «Мак», забегаловка с воком или пиццерия. Вадим бросал короткое:       — Заскочим?       Алтан кивал, не отрываясь от телефона. От еды он не отказывался никогда.       Разговоры между ними не клеились, вязли в тягостных паузах. Но короткие, вырванные из тишины фразы о том, как «все достало», «день – говно» или «препод – козел» – пролетали, находили мимолетный отклик кивком или хриплым «Ага». Это было не общение, а обмен сигналами: мы еще живы, и нам хреново.       После сытного, часто нездорового перекуса, Алтан исчезал в своем крыле. Дверь в его комнату захлопывалась с таким финальным щелчком замка, будто он отсекал целый враждебный мир. Мир деда, Юмы, охраны за окном. И начиналось главное: часы, пролетавшие как минуты, в тихом бормотании, смешках и шепоте с Лией. Экран телефона светился в полутьме единственным теплым пятном. Он растворялся в этих разговорах, забывая про строгий контроль, который, казалось, чуть ослаб. Дед и сестра будто отвели глаза, занятые своими делами, даровав ему эту хрупкую, временную передышку. И Алтан жадно пользовался каждой ее секундой.       Но абсолютно все, даже самое светлое и желанное, рано или поздно подходит к концу. Идиллия не может длиться вечно.       В тот день все началось как обычно: молчаливый путь из института, томительная тишина в салоне машины. Но когда Алтан шагнул в холл особняка и направился к своей комнате, его насторожила непривычная тишина. Не было обыденного топота спешащих по коридорам ног, не донесся знакомый стук массивной входной двери, захлопывающейся за кем-то из уезжающих. Только гулкая, давящее молчание, нарушаемая тиканьем старинных часов.       «Похоже, сегодня никто никуда не собирается...» — мысленно отметил Алтан, ощущая, как по спине пробежал холодок. Вместо совместного перекуса с Вадимом, который сегодня почему-то не предложил даже банального «Заскочим?», пришлось заказывать доставку из той самой кафешки, что они иногда посещали. Ирония была горькой: та же еда, но уже в одиночестве, в своей комнате-клетке. Пластиковый пакет с логотипом шуршал на столе, пахло вкусно, но аппетита не было. Глоток колы показался безвкусным.       Он прислушивался к звукам дома. Ни шагов Юмы, ни властного голоса деда, ни даже привычного скрипа двери кабинета Вадима. Все были «здесь». Все на своих постах. Все начеку. И эта тишина была громче крика.       «Нужно будет вести себя тише», — пронеслось в голове с тяжелой ясностью.       Алтан опустился на край кровати, отодвинув пакет с едой. Аппетит пропал начисто. Пластиковые контейнеры с остывающим воком и липкая банка колы стояли нетронутыми. Вместо них он схватил телефон. Палец сам нашел знакомый контакт. Нажал вызов.       Он впился взглядом в экран, ожидая гудков, почти молясь, чтобы Лия взяла трубку. Чтобы ее голос, ее смех, ее обычные, такие важные мелочи — сломали эту гнетущую тишину особняка. Чтобы доказали ему, что ритуал не нарушен, что его маленький побег еще возможен. Хотя бы сегодня. Хотя бы на этот час. Даже если завтра всё рухнет.       — Алло? — этот голос, такой долгожданный и успокаивающий, наконец прозвучал в трубке. Алтан непроизвольно выдохнул, словно сбросил камень с груди. На мгновение тяжелый воздух комнаты показался светлее.       — Алло, привет! — его собственный голос прозвучал чуть громче, натянуто-бодро. — Как у тебя? Что нового? — он торопился, заполняя эфир словами, боясь зловещей тишины особняка, которая могла ворваться в паузу.       — Ой, вроде бы всё хорошо, — легко ответила Лия, и в ее тоне звенела обычная беззаботность. — Но ты только послушай, какой сегодня бред приключился! Просто не поверишь! — Она уже взахлеб начинала рассказ, полный смешных деталей и энергичных интонаций. Ее мир был солнечным и шумным, совершенно не похожим на его каменную тюрьму.       И в этот миг, когда Алтан уже готов был погрузиться в ее историю, отвлечься, он уловил едва слышный звук. Тихий, осторожный скрип половицы в коридоре прямо за его дверью. Тот самый зловещий скрип, который значит только одно: кто-то там есть. Стоит. Слушает.       Ледяная волна прокатилась по спине. Надежда, что сегодня всё как обычно, разбилась вдребезги. Он замер, пальцы непроизвольно сжали телефон крепче. Голос Лии звучал издалека, сквозь внезапно накативший шум в собственных висках.       Кивая, скорее себе, чем девушке, и иногда кидая короткие фразы в телефон, чтобы она понимала, что Алтан её слушает, парень старался вести себя как можно тише, чтобы услышать кто же там за дверью стоит. Но ничего не было понятно. Между стеной и дверью не осталось даже маленькой щели через которую можно было бы вычислить «преступника».       Через несколько минут в коридоре за дверью снова послышался скрип, но уже отдалающийся.       «Похоже, ушли» — мысленно вздохнул Алтан, но не расслабился.       — Алло, Алтан? Ты здесь? — голос Лилии, звонкий и чуть встревоженный, резко оборвал его мысли, словно иглой лопнув пузырь тишины.       — Да-да, я здесь, — мгновенно включился Алтан, стараясь вложить в голос максимум внимания и участия, чтобы не прослыть в ее глазах невежливым или отстраненным. — Что там дальше про Машку? — поспешил он спросить, подпирая телефон плечом и машинально поправляя несуществующую складку на рубашке.       — Ну так вот, — Лилия, уловив его интерес, тут же оживилась. — Она стоит у доски, бледная как мел, ни «бе» ни «ме» вымолвить не может! Препод на неё так смотрит – леденящий взгляд, знаешь? – и говорит: «Свердлова, ну что же вы не готовы к лекции. Вам не стыдно? Целый семестр ходите ко мне и ни разу ничего путного не ответили.» А она... — голос Лилии дрогнул от накала пересказываемого момента, — она вдруг подошла к нему так близко, что, кажется, можно было услышать, как у нее сердце колотится под ребрами!       — Стой, Лия, подожди, — голос Алтана резко перекрыл ее рассказ, став жестким и сфокусированным. Его внимание целиком переключилось на едва различимый, но зловещий гул за дверью. Дагбаев вскочил с места, как ошпаренный. На цыпочках, стараясь не скрипнуть половицей, он скользнул к двери и прилип к ней всем телом, превратившись в напряженную статую. Пальцы дрогнули, почти автоматически выкрутив громкость телефона до минимума – теперь Лилия звучала как далекий шепот из колодца.       В коридоре за стеной послышались тяжелые, мерные шаги, дробно отбивающие ступени лестницы. И голоса. Низкий, спокойный басок Юмы... и этот голос. До боли знакомый, как скрип несмазанных ворот детства, сухой и не терпящий возражений голос деда. Они о чем-то переговаривались, и с каждым шагом их слова становились громче, отчетливее, неумолимо приближаясь к его двери.       — Лия, прости, пожалуйста, я тебе позже перезвоню! — Алтан выпалил слова скороговоркой, почти шипя в микрофон, его глаза были прикованы к щели под дверью, где уже мелькнула тень. — Походу, ко мне дед пожаловал!       Не дожидаясь ответа, он ткнул в экран, сбросив вызов. Тишина комнаты, мгновенно воцарившаяся после щелчка отбоя, теперь казалась гулкой и зловещей, наполненной лишь нарастающим грохотом шагов и звуком ключа, вставляемого в замочную скважину снаружи.       Дверь распахнулась с такой силой, что ручка глухо ударила о стену. В комнату, будто ворвавшись с холодным сквозняком, ввалились дед с сестрой. Юма остановилась на пороге, ее взгляд – холодный, оценивающий, как скальпель – медленно и презрительно провел по Алтану с ног до головы. Баатар же, не теряя темпа, властно зашагал по комнате, его тяжелые сапоги гулко отдавались по деревянному полу, словно отмеряя захваченную территорию.       Алтан, сбитый с толку и кипящий от возмущения таким внезапным вторжением, резко вскрикнул:       — Что вы тут делаете?! — его голос сорвался на повышенных тонах. — Кто вам вообще разрешил сюда врываться? Я мог переодеваться! Или спать уже! — Дагбаев метнул острый, обвиняющий взгляд сначала на Юму, застывшую статуей с тонкой усмешкой на губах, а потом – на деда.       Старик резко остановился, встав рядом с внучкой, создав сплоченный, неумолимый фронт. Его голос, когда он заговорил, был низким, нарочито медленным и пробирающе строгим:       — Я тебя видел в любом состоянии, мальчик. И твоя нагота меня бы не смутила ни капли. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от пустяка. — Но вот что мне не по душе, так это то, что ты прямо перед нашим приходом с кем-то тут говорил. — Глаза Баатара сузились, впиваясь в Алтана. — Какой этой Лие ты сказал, что к тебе «дед пожаловал»?       Алтан почувствовал, как под кожей пробежали мурашки. Он попытался сыграть в отстраненность:       — А с чего ты взял, что я вообще что-то кому-то говорил? — фыркнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри все сжалось. — У тебя же, вроде как, со слухом нелады были в последнее время. Могло привидеться.       Баатар не дрогнул. Его указательный палец резко ткнул в сторону Юмы:       — Сестра твоя сказала. Проходила мимо твоей берлоги и отчетливо услышала, как ты довольно оживленно с кем-то беседовал. — Его тон не оставлял места для сомнений в достоверности доноса.       Алтан медленно перевел взгляд на Юму. Она лишь чуть приподняла бровь, ее каменное выражение лица было красноречивее любых слов. Комок подкатил к горлу. Ему отчаянно не хотелось, чтобы кто-либо здесь, особенно дед с его вечными подозрениями и нравоучениями, узнал хоть что-то о его общении с Лилией. Мысль о последствиях заставила сердце бешено колотиться.       — Дай мне свой телефон, — голос деда прозвучал как удар хлыста, резко и не терпящим возражения тоном. Он не сводил с Алтана пристального, тяжелого взгляда. — Ну, смелее. Жду.       Алтан буквально остолбенел. Рот его непроизвольно раскрылся от смеси полного удивления и возмутительной наглости требования. Инстинктивно рванувшись к прикроватной тумбе, он схватил свой смартфон и мгновенно швырнул его за спину, стиснув в ладони так крепко, что костяшки побелели.       — Нет! — вырвалось у него, голос сорвался от ярости. — С чего это вдруг я должен тебе его отдавать?! Какое твое дело до моего телефона?! — Он начал яростно наступать вопросами, но Баатар уже двинулся.       Старик сделал два шага, сократив расстояние одним рывком. Его широкие, жилистые руки схватили Алтана за плечи. Резким, неожиданно сильным движением он развернул торс внука к себе – легко, как ребенка. В следующее мгновение его пальцы, железные клещи, впились в запястье Алтана, сжимающее телефон. Короткая, жесткая борьба – и мобильник был вырван из дрожащей хватки.       — Отдай! — закричал Алтан, кидаясь вперед, пытаясь обойти деда. Но Баатар уже повернулся к нему спиной, широкой спиной, заслонившей добычу. И тут же, словно по команде, Юма сделала шаг. Она встала прямо перед братом, широко расставив ноги и слегка раскинув руки в стороны, живым, непреодолимым барьером, намертво перекрыв ему путь. Ее лицо оставалось ледяным и непроницаемым.       — Вадим! — голос Баатара громче обычного рванул тишину комнаты. Алтан непроизвольно дёрнулся и бросил мрачный, полный немого возмущения взгляд в дверной проём. Там уже чётко вырисовывался знакомый силуэт, тяжело поднимающийся по ступеням. Шаги на лестнице участились, приближаясь.       Через мгновение Вадим переступил порог. Его холодный, профессиональный взгляд скользнул по помещению, мгновенно оценив расклад: напряженного Алтана, заслонившую проход Юму и старшего Дагбаева, владеющего телефоном внука. Ни тени удивления на его каменном лице.       — Звали? — ровным, лишённым эмоций тоном спросил наёмник, останавливаясь по стойке «смирно» чуть поодаль.       — Да. — Баатар даже не повернул головы, его пальцы уже скользили по экрану отобранного телефона. К удивлению старика, пароль отсутствовал – устройство послушно разблокировалось сразу. — Подержи Алтана. Чтобы не вырвался, — команда прозвучала совершенно буднично, словно речь шла о передаче инструмента, а не о физическом ограничении свободы внука.       Вадим кивнул одним резким движением подбородка. Двумя бесшумными шагами он сократил дистанцию. Его широкая, сильная рука легла на плечо Алтана – не грубо, но с такой неотвратимой, стальной тяжестью, что всякое сопротивление стало физически невозможным. Хватка была как тиски – профессиональная, обездвиживающая, без лишнего насилия, но и без малейшей возможности освободиться. Алтан замер, чувствуя холодок бессилия под пальцами наёмника. Даже дышать стало труднее.       Алтан резко двинул плечом вверх и вбок, пытаясь сбросить сковывающую руку. Но ладонь Вадима будто вросла в кость – железная, неподвижная. Наёмник скользнул взглядом по Баатару, который хозяйничал в телефоне, а своим широким корпусом намеренно заслонил почти весь обзор Алтану на происходящее. Лишь краем глаза тот мог видеть свет экрана в руках деда.       У Алтана вдруг, предательски, затряслись руки. Не он ими управлял – дрожь шла изнутри, ледяными волнами. Осознание, что этот человек копается в самом сокровенном, листает каждый чат, вчитывается в каждую строчку переписки, бесцеремонно стирая все, что сочтет нужным, – добивало. Сердце сжалось в комок, такой болезненный, что дыхание перехватило. В голове отчаянно металась лишь одна слабая искра надежды:       «Проскочит... Пусть проскочит контакт Лили... Не заметит...»       Но надежда рассыпалась в прах. Баатар, не спеша, опустился на край кровати. Он облокотился локтями о колени, пригнувшись к экрану, и начал что-то читать. Его губы беззвучно шевелились, выдавливая слоги. И вот – едва уловимо, но отчетливо для Алтана, донеслось что-то похожее на «Лия...». Тело снова дернулось в тщетном порыве, но хватка Вадима была неумолима.       Алтану не оставалось ничего, кроме как стоять в этой унизительной позе пленника и молча наблюдать, как дед со следовательской дотошностью изучает диалог с подругой. Единственное жалкое облегчение пришло с мыслью:       «Говорили чаще по телефону... Сообщений мало... Ничего толком не узнает...» — Но даже эта мысль не могла согнать с лица ледяную маску отчаяния и стыда. Чужая воля копошилась в его цифровой жизни, а он был бессилен.       Спустя несколько невыносимо унизительных минут, Баатар наконец поднялся с кровати. Он небрежно швырнул телефон Алтана на подушку, словно вытирая о нее пальцы после грязной работы. Его взгляд, скользнувший по внуку, был холодным, пресыщенным презрением, словно перед ним было нечто не просто недостойное уважения, а вызывающее брезгливость. Не говоря ни слова, он развернулся и направился к выходу. Лишь на пороге, не оборачиваясь, бросил через плечо:       — Если хоть еще раз услышу, что ты болтаешь обо мне кому-то – эти обыски станут твоей новой рутиной. И проверять будем не только телефон. Понял?       Следом, словно тень, потянулась Юма. Она замедлилась на мгновение, ее взгляд медленно, с откровенным удовольствием обвел интерьер комнаты и, наконец, остановился на брате. В ее глазах плясали холодные искры торжества и глумливой гордости – она сделала свое дело безупречно. От этого взгляда Алтану стало физически тошно. Затем она повернулась и вышла вслед за дедом.       В комнате остались только Алтан и Вадим. Хватка наемника все еще держала его, но ослабла – ожидание команды. Вадим холодно посмотрел на Алтана, потом на дверь, за которой стихали шаги Юмы и деда. Казалось, он ждал, пока они достаточно отдалятся. Затем, без лишних слов, его рука разжалась. Он не толкнул Алтана, просто убрал свою сковывающую ладонь, словно снимая ненужный инструмент. Его лицо оставалось каменным. Он развернулся и спокойно пошел к выходу.       Алтан не выдержал. Едва хватка ослабла, он яростно рванулся и рухнул лицом в подушки кровати. Сдерживать больше было невозможно. Тихие, сдавленные рыдания сотрясали его тело, слезы жгли кожу, обида и беспомощность душили. Его растоптали, унизили до основания и швырнули в грязь, очередной раз вбив железным кастетом понимание – кто здесь хозяин. За спиной раздался мягкий щелчок ручки – Вадим вышел, и дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным звуком.       Он остался в полной тишине, нарушаемой только его собственными рыданиями. Когда первый шквал отчаяния схлынул, Алтан, всхлипывая, судорожно схватил телефон. Пальцы дрожали, слезы заливали экран, но он лихорадочно тыкал в иконки, проверяя урон. История звонков – чиста. Контакт Лили – исчез. Все следы возможной связи с ней – бесследно стерты, цифровая корзина опустошена дотла. Даже тени не осталось.       Алтан дико зарычал от бессильной ярости и изо всех сил швырнул телефон через всю комнату. Тот глухо ударился о рюкзак в углу и затих. Последняя ниточка, последняя слабая надежда на связь оборвалась. Из-за его же небрежности, из-за того, что позволил себе лишнее слово.       Он повалился на спину, всхлипывания сменились пустым, ледяным стуком в висках. Последняя надежда ушла...       Или не последняя?