Пейзаж не меняется веками

      Китай перевернул жизнь Алтана жестоко и бесповоротно.       Дед поселил его в своем особняке, превратив роскошные апартаменты в золотую клетку. Их комнаты располагались рядом — Баатар требовал постоянного контроля. Вскоре парень получил диплом менеджмента, купленный за внушительный взятку. Ему оставалось только одно — ходить в институт, чтобы спустя несколько лет его ему торжественно вручили и всё прошло официально.       Алтан метался между яростью и отчаянием. Он чувствовал себя вещью, безвольной игрушкой в руках деда, которую можно перекраивать по своему усмотрению. Хуже всего было осознание собственного бессилия: клановые связи Дагбаева-старшего опутывали Гонконг плотной паутиной, где каждое движение отслеживалось, каждый шаг контролировался.       Тогда он назло деду решил действовать против его указаний.       Первый учебный день вызвал у него лишь острое отвращение. Чужой язык, натянутые улыбки сокурсников, пафосные интерьеры — всё казалось фальшивым. Эти люди напоминали ему бездушных марионеток, движимых лишь жаждой наживы.       Когда Алтана на одной из пар вызвали к доске, чтобы он рассказал доклад, который должен был подготовить, то парень просто собрал все свои вещи, отправил преподавателя не в столь отдалённое место и вышел из аудитории, направляясь в паб.       Так и сложился его ритуал: двадцать минут показного присутствия на парах, затем бесцельные скитания по городу. Стрип-клубы, подпольные казино, сомнительные бары — любые места, где можно забыться.       Баарат каждый вечер отчитывал Алтана за то, что он — неблагодарный избалованный мальчишка, которому всё только на золотом блюдце и подавай. Как же Алтан тогда злился на него, пытаясь донести, что жизнь до Китая была намного лучше чем та, в которой ему всё «принесли».       Однако, в один из таких вечеров Алтан устроил настоящее представление.       Выйдя из бара с электронной сигаретой в руках, он вдохнул пропитанный перегаром воздух. Взгляд скользнул по парковке и зацепился за желтый Шевроле Корвет, ярко выделявшийся среди серых седанов.       «Видимо, чей-то папенька постарался», — усмехнулся про себя Алтан. Окинув окружение быстрым взглядом и, не заметив ни малейшего интереса к своей персоне, он неспешно подошел к машине.       Обойдя автомобиль по кругу, он проверил номера, заглянул в салон через тонированные стекла. Машина и правда была хороша. Ручка водительской двери поддалась с легким щелчком. «Идиот, — мысленно процедил Алтан, — оставлять такую тачку открытой в этом районе».       Сев за руль, он на мгновение замер, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. Затем резко нажал кнопку зажигания. Двигатель рыкнул в ответ. В последний момент в боковом зеркале мелькнула фигура — какой-то паренек с перекошенным от ярости лицом бежал за уезжающей машиной, что-то бессвязно крича. Похоже, праздник подарков только начался.       Алтан гнал машину по ночному городу, сжимая руль до побелевших костяшек. Мыслей о последствиях не было — ни о гневе деда, ни о ярости Юмы. Он мчал по трассе, глуша тревогу рёвом двигателя.       Всего пара недель в Китае, а он уже чувствовал себя загнанным зверем. Дед с его удушающей опекой, тёмные дела клана, в которые его насильно втягивали, фальшивые улыбки окружающих, этот проклятый университет — всё это сжимало горло, будто удавка, перекрывая кислород той жизни, где он ещё мог дышать свободно.       «Вспомнишь заразу – появится сразу», — мелькнуло в голове Алтана, когда на экране телефона вспыхнул контакт деда. Он намеренно пропустил первый звонок, продолжая рассекать по неоновым улицам Гонконга. Но когда телефон завибрировал во второй, третий, затем в четвертый раз — с настойчивостью пулеметной очереди — Алтан с раздражением свернул на обочину.       — Чего тебе? — бросил он в трубку, стиснув зубы. В салоне повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми гудками двигателя.       — Какого чёрта ты натворил?! — прогремел в трубке голос Баатара, обрушиваясь на Алтана без предисловий. Парень закатил глаза, сжав телефон так, что корпус затрещал. — Ты хоть понимаешь, чью машину уволок? — шипел дед, и по тому, как его голос метался между хриплым шёпотом и рёвом, было ясно: он едва сдерживает ярость. — Это не просто тачка, это подарок сыну Лю Женя! Ты хочешь, чтобы весь клан нам кости перемыл?! Немедленно верни её на место и тащи свою задницу домой!       Алтан прищурился, глядя на дорогу.       — Ага, еду. — сухо сказал Алтан, швырнул телефон на пассажирское сиденье и развернул Корвет обратно к бару.       По дороге к парковке Алтан специально свернул в ресторан быстрого питания — чисто назло деду и тому мажору, чью тачку он «позаимствовал». Медленно пережёвывая бургер, он сделал три лишних круга по району, растягивая время. Когда наконец подъехал к бару, хотел эффектно затормозить перед владельцем машины, но перестарался — резкий удар, и его лоб с глухим стуком встретился с рулём.       Вылезая из Корвета, Алтан даже не взглянул на перекошенное лицо парня. Просто швырнул ключи в его сторону, так что тому пришлось ловить их на лету. Не оборачиваясь, направился к чёрному авто, где уже ждал водитель деда. Тот молча открыл дверь — видимо, получил указание не разговаривать с «неблагодарным отродьем».       Дорога до особняка тянулась мучительно долго. Алтан уткнулся лбом в прохладное стекло, пытаясь угадать, какое наказание придумал на этот раз Баатар. Дед обожал такие воспитательные меры — то отберёт ноутбук, то запретит выходить из дома без сопровождения. А после сегодняшнего наверняка приставит к нему своих безмолвных охранников.       «Великолепно, — мысленно усмехнулся Алтан. — Теперь даже из универа буду возвращаться под конвоем этих каменных идолов».       Машина плавно остановилась у чугунных ворот особняка. Алтан с раздражением распахнул дверь, даже не дожидаясь, пока водитель полностью заглушит двигатель. Тот молча двинулся к закрытой парковке, оставив парня один на один с предстоящим разговором.       Переступив порог, Алтан сразу увидел Баатара. Дед стоял посреди холла, как монумент — его каменное лицо не выдавало ни гнева, ни разочарования, лишь ледяное спокойствие. Он занял позицию так, что обойти было физически невозможно, перекрыв путь широко расставленными ногами и скрещенными на груди руками. Алтан сглотнул, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, но внешне сохранял равнодушное выражение лица. Очередная воспитательная беседа начиналась.       — Ты ничего не скажешь в своё оправдание? — ледяным тоном начал Баатар, сжимая кулаки.       — А что я должен сказать? — Алтан язвительно скривил губы. — Простите, дорогой дедушка, что посмел не оценить вашу заботу, когда вы украли мою жизнь?       Удар пришёлся так быстро, что парень не успел уклониться. Губа тут же распухла, на языке зазмеился вкус крови, звон в ушах — знакомое ощущение.       — Ты забыл, с кем разговариваешь? — Баатар говорил сквозь зубы, багровея от ярости. Вены на его шее набухли, как канаты. — У тебя вообще мозг есть? Ты понимаешь, что натворил?       — Просто захотелось прокатиться, — Алтан пожал плечами с показным безразличием, но второй удар сбил его с ног.       — Следующая выходка — и я сам придушу тебя, — Баатар наклонился, впиваясь в внука взглядом, полным брезгливости. — Мать хоть пыталась сделать из тебя человека... Хотя, видно, даром. Наверх. И чтобы завтра я видел тебя в машине с водителем — туда и обратно. Попробуй только ослушаться.       Алтан молча двинулся к своей комнате, уже предвкушая, как обработает разбитый лоб. Рука тянулась к ручке двери ванной, когда за спиной раздался ровный, как лезвие, голос:       — Ты куда?       Он замер, сжав зубы.       «Ну вот, теперь ещё и её нотации», — мелькнуло в голове, когда он медленно обернулся.       Юма стояла в полумраке коридора, и даже в тусклом свете было видно — она страшнее разъярённого Баатара. Острые скулы, будто высеченные из камня. Худое, почти аскетичное тело, затянутое в красный костюм. Короткие, неровно остриженные волосы, словно она сама их отрезала в порыве злости. И эти глаза — такие же красные, как у Алтана, но без намёка на юношеский бунт. Только холодная, выверенная годами жестокость.       Из всех людей в этом проклятом доме именно Юму он ненавидел больше всего. Не просто за бесконечные наказания — за то, как легко она ломала его сопротивление одним лишь взглядом. Её уверенность была крепче дедовских кулаков, и сейчас Алтан чувствовал, как под этим взглядом снова становится тем мальчишкой, которого когда-то привезли в этот ад.       — В ванную. Потом спать, — процедил Алтан, намеренно растягивая слова, будто проверяя, насколько можно задеть сестру.       Юма склонила голову, и в этом движении было что-то хищное:       — Больше ничего? — её голос звучал так, словно она читала по шпаргалке, составленной Баатаром.       «Яблочко от яблони», — язвительно отметил про себя Алтан, чувствуя, как нарастает знакомое напряжение в висках.       — А что я должен сказать, сестрёнка? — нарочито сладким тоном поинтересовался он, делая акцент на последнем слове, тем самым сознательно подливая масла в огонь. Ему вдруг страшно захотелось увидеть, где находится та грань, после которой её ледяное спокойствие даст трещину.       Юма сделала шаг вперёд:       — Хотя бы извинился перед дедом? Или опять...       — Да, опять! — резко перебил он, и тут же пожалел. Голос сорвался на хрип, а в груди что-то сжалось, будто невидимые тиски. Каждое новое слово давалось труднее — горло перехватывало, словно её взгляд физически перекрывал кислород.       — Ты совсем себя не контролируешь? — Юма говорила сквозь зубы, и каждый звук словно обжигал кожу. — Дедом пренебрегаешь, учёбу забросил, от дел клана отворачиваешься. Во что ты превращаешься?       — В человека, у которого есть собственные ценности... — начал Алтан, но сестра резко перебила.       — Какие ещё ценности? — её губы искривились в гримасе, напоминающей улыбку хищницы. — Твои «ценности» — это копаться в грядках, да шататься по подозрительным местам? Так ты не человеком станешь, а последним неудачником, которого даже бомжи презирать будут.       В груди у Алтана что-то клокотало — ярость, отчаяние, бессилие. Всего двадцать дней в этом аду, а он уже чувствовал, как сходит с ума. Не говоря ни слова, он резко открыл дверь ванной и захлопнул её за спиной, всем видом показывая, что этот разговор окончен.       Но стоило повернуть кран, как руки сами собой сжались в кулаки. Вода била по раковине, заглушая первый предательский всхлип. Он так отчаянно хотел доказать, что её слова ему безразличны... Только вот зеркало не лжёт — в его отражении был всего лишь мальчишка, которому невыносимо одиноко в этом чужом мире. Ни плеча, на которое можно опереться. Ни тёплого слова. Даже простого «как дела?» не дождёшься.       Хотя...

***

      Вещи летели в рюкзак в хаотичном порядке. Алтан хватал всё подряд: помятые футболки, поношенный тэрлиг, пару случайных носков. Аккуратно, словно драгоценности, уложил лишь потрёпанные книги по ботанике       — Без них никак, — прошептал он, ощупывая шершавые обложки.       Алтан дождался дня, когда останется в особняке один. Баатар вместе с Юмой уехали на встречу. Дед взял с собой внучку, чтобы она вникала в дела клана и он сам в глазах коллег выглядел авторитетно, ведь имя Дагбаева в Китае начинало падать. К слову, Алтану на это всё равно. Сейчас он зациклен на том, чтобы максимально незаметно собрать вещи, которые ему понадобятся в ближайшее время.       Комната выглядела безупречно: постель заправлена, учебные тетради разложены для видимости. Даже пыль на полках вытер.       «Идеальный внук», — криво усмехнулся он, спускаясь к ужину.       И застыл на лестнице.       В прихожей сбрасывали пальто Баатар и Юма. Их взгляды — один презрительный, другой изучающий — впились в него одновременно.       — На кухню. Семейный ужин, — бросил дед, и в его интонации явственно читалось: «попробуй отказаться».       За столом повисла гнетущая тишина. Алтан механически ковырял палочками в тарелке, пока острый голос Юмы не пронзил молчание:       — Что, аппетита нет? Или совесть замучила?       Алтан лишь гневно посмотрел на сестру и снова уставился в тарелку, отправив первый кусок еды в рот. Юма усмехнулась его действиям.       — Спасибо, я сыт, — Алтан отодвинул тарелку и поднялся, но резкий стук дедовского кулака по столу заставил его замереть.       — Садись, — Баатар произнёс это спокойно, но в его глазах читалось всё то же: «Попробуй ослушаться». — Не хочешь поговорить, по-семейному?       Алтан медленно опустился на стул, оценивающе изучая лицо деда. Это издевка? Или правда надеется, что они могут о чём-то говорить? О чём, спрашивается. О том, как он должен вливаться в криминальный бизнес? Снова слушать, какой он никчёмный отщепенец, позор рода?       Он бы предпочёл оказаться в клетке с голодными хищниками — те хотя бы разорвут быстро, без этих душевных пыток. Но под тяжёлым взглядом Баатара, словно под гипнозом, его тело предательски подчинилось, опустившись на место. Пальцы вцепились в колени, ногти впились в кожу — единственный способ выпустить хоть часть ярости, не выдав себя.       — О чём ты хочешь поговорить? — сглотнув ком в горле, начал Алтан.       Баатар отставил чашку с характерным стуком:       — Хотя бы о твоём отношении к жизни. Почему не берёшь пример с сестры? — Его голос звучал как скрежет камней. Алтан бессильно опустил глаза. Опять унизительный монолог, где он — лишь молчаливый объект для критики. — Увлечения — это хорошо, но пора бы и о деле подумать. Ты всё ноешь, что я вырвал тебя из Петербурга... А кем ты там стал бы? Безродным ботаником?       — Тем, кем хочу. Хочу изучать растения, ухаживать за ними и просто уйти подальше от людей, — резко встрял в речь деда Алтан, вставая со стула.       — Детские фантазии, — Баатар отмахнулся, будто смахивая пыль. — Здесь я сделаю из тебя человека. Смотри на Юму — вот достойный пример.       — Быть таким же жестоким человеком, без собственных увлечений, который только и думает о власти, как она? — Алтан начинал злиться. Его дед всё время ставил Юму в пример и пытался доказать, что она лучше, чем сам Алтан.       Удар. Кулак Баатара обрушился на стол, заставив задрожать посуду. Алтан вздрогнул, а Юма в свою очередь даже глазом не повела.       — Тебе нужно её холоднокровие, — прошипел дед. — А ты... всего лишь истеричный щенок. Садись. Я не просил твоего мнения.       Алтан отодвинул стул с таким скрежетом, что Юма подняла голову и раздражённо посмотрела на брата.       — Тогда я ухожу к себе, раз меня здесь даже слушать не хотят. Спасибо, семейный ужин удался, — он направился к выходу, игнорируя дедовский голос позади:       — Алтан! Ты слышал, что я...       Но слова теряли смысл, превращаясь в белый шум. Каждый шаг по лестнице отдавался в висках — тяжёлый, размеренный, будто он поднимался на эшафот. Рука на перилах сжималась так, что дерево стонало под пальцами.       Дверь в комнату захлопнулась с таким грохотом, что где-то внизу звякнули хрустальные бокалы. Алтан прислонился к стене, медленно сползая на пол. Где-то в груди щемило. Не от страха, не от злости. От осознания простой истины — этот дом никогда не станет ему родным.