биопсия

в этом году апрель похож на октябрь

      влад мёрзнет в прокуренном тамбуре, зябко вжимает голову в плечи, кутается в ветровку модную, толку от которой ровно столько же, сколько, кажется, от его бестолковой и неуместной любви мимо кассы и в том, что он сейчас под чужой дверью стоит с бутылкой красного полусладкого под полой куртки; намтар любит французские вина, чтобы подороже и желательно покрепче, а сам влад предпочёл бы и вовсе не пить, но он всё ещё живёт в россии и всё ещё не может куда подальше свалить. холодные апрельские лужи только недавно растаявшего снега нещадно убивают лёгкую не по погоде обувь и травят душу немыми бездонными стекляшками-глазницами, а первую проклюнувшуюся листву выжгли резкие ночные заморозки; чувства влада — молодые зелёные листики, которым для гибели хватит и лёгкого похолодания, безразличие в тёмных серо-голубых глазах напротив — морозы сибирские, когда даже металл не выдерживает. внутри пусто-пусто-пусто, черви давно выжрали глубокую чёрную дыру, и пустоте этой нет ни конца, ни края, нечем даже больное сердце заткнуть. может, влад и вовсе уже не любит или изначально даже не любил, но боли сейчас нет, только пустота; пусто в собственной и какой-то чужой квартире, пусто в голове, в душе, и только редкие нотки знакомых тяжёлых духов с древесным подтоном изредка бьют по ноздрям, напоминают о себе — а не галлюцинация ли? дверь открывается почти сразу, под ногами намтара юлой крутится пушистый серый хаски, скулит весело, виляет хвостом, радуется не то долгожданному гостю, не то просто живому человеку; локи влада любит, в отличие от намтара, всегда его приходу радуется, помнит, наверное, как влад его выгуливал по утрам, разные вкусности приносил, кормил, по серой мягкой шёрстке гладил. локи радуется искренне, носом мокрым тычется владу в колени, а у намтара лицо не выражает эмоций совершенно. — чего тебе опять? — намтар устал, похоже, устал от этих бессмысленных недоотношений, от самого влада, от всего устал уже. — может, перестанешь хоть душу травить? может, просто уйдёшь, уже, влад? — соскучился за тобой, — владу признаваться не так сложно, говорить о чём-то, потому что единственное, чему он за жизнь свою научен, так это пиздеть, причём пиздеть-то иногда красиво. — пиздец как соскучился. шо-то не могу без тебя больше. влад не лжёт — этого не умеет, к сожалению или к счастью; он соскучился действительно. соскучился по серо-синим океаническим глазам, тяжёлому древесному запаху, долгим поцелуям, голосу мягкому, худым, но сильным прохладным рукам, по касаниям, по губам тонким на своих собственных, по всему ему, по каждой его черте. влад любит всё ещё, не смог отпустить, да и вряд ли сможет когда; он вообще не из тех, кому свойственно людей из жизни своей вычёркивать просто и бесцеремонно, за это и страдает сейчас; намтара забыть не может — не мог и предыдущих всех забыть, но это не к месту и не в тему сейчас, очевидно. влад поймёт, правда поймёт, если намтар перед носом его дверь закроет, прямо сейчас, моментально, выставит, прогонит куда подальше; правда, куда больше хочется, чтобы как раньше, чтобы за шею перехватил, в квартиру затянул, сразу губы поцелуем накрывая жадно, к стене коридорной прижимая, как будто воздух ловя; как будто влад и есть его воздух; влад понимает, что такого не будет больше никогда. никогда — слово страшное, никогда — приговор, никогда — расстрельный, блять, список; влад понимает всё, конечно, но мечтать ведь не вредно, хотя от мечтаний этих только хуже, больнее, только ещё сильнее желание в знакомую квартиру явиться, чуть ли не в ноги приползти, руки жилистые поцелуями осыпать с порога; только ведь нужно это владу, ему одному, а намтар буквально как тот полковник, что не пишет никому и никого не ждёт — ему не нужна ни любовь эта дурацкая и болезненная, ни стадия блядской холодной войны, в которой застыли они оба. — скучал бы дома. вали давай отсюда, пока я колени тебе не переломал. слишком устало, без лишней злости, без ярости, без агрессии, и владу от этого осознания сердце рвёт на части; он ведь только теперь чувствует себя ненужным действительно, чувствует в полной мере, что его видеть не хотят больше по-настоящему, что слова те о том, мол, он противен уже, надоел окончательно, в последней ссоре сказанные, не были ни чистыми эмоциями, ни ложью, ни преувеличением каким-то. они вправду не к месту больше, и слова о нежелании его знать больше — не манипуляция, не попытка вывести, а другое что-то, более глубокое, искреннее, из самого сердца вырвавшееся. — может, простишь уже? — влад умоляет, правда, не так, как принято обычно прощения просить за поступки некрасивые, умоляет так, как умеет, напористо, с наездом. — я ж сказал, для меня это не значило нихуя. — а для меня значило, — голос у намтара до жуткого ровный, не дрожит даже; слова его — зачитанный судьёй вердикт, слова его — бьющееся вдребезги стекло, слова его — кровоточащая миром икона. — услышал всё, что хотел? проваливай. проваливай проваливай проваливай эхом в пульсирующих болью висках, по пустому подъезду, по выжженным любовью к нему венам; влад плечом к стене обшарпанной прислоняется, чувствуя, как земля из-под ног уходит. не будет ничего больше, и он сам виноват, сам виноват, сам и ещё тысячу раз сам; предал первым он, по сути, не только намтара, но и себя самого, чувства собственные, свою же любовь; если бы он действительно любил, ценил, быть рядом хотел, так вытерпел бы до конца, вынес бы всё, выдержал, а не… — может, пустишь? — голос совсем чужой, хриплый, незнакомый даже; влад очень хочет за руки чужие родные схватиться, сжать покрепче, расцеловать, но он никогда этого не сделает, не позволит себе к божественному бесцеремонно и сходу притронуться; да и все их дальнейшие отношения теперь —никогда. — я замёрз. намтар смотрит нечитаемо как-то, и в глазах его смятение откровенное, муки выбора и, кажется, ненависть болезненная; у влада надежд никаких нет совершенно, но намтар на шаг отступает от порога, кивает ему молча, совершенно без эмоций. и от этого только ещё больнее.

надо делать то, в чём ты прошаренный ас

тащить по жизни полумёртвое тело

пиздеть следакам и любимым

курить, гонять по кругу чёрные мысли

вспоминать дни, когда был живым внутри

      — ты… — слова в горле стрянут тошнотворным комом, застывают, как айсберг. — ты как вообще? — был хорошо, — а другого и ждать не следовало, и влад не знает даже, зачем вообще спрашивал это, если ответ был ясен заранее. — пока ты не припёрся. разговор не клеится совершенно, в тупик заходит; влад нервничает, раздражается, изводится весь, самого себя распаляет только сильнее; хочется из себя вывести, довести до белого каления, до рук дрожащих, до ругани, до драки, до посуды битой, пощёчин, хватки крепкой на горле; хочется по лицу красивому ударить со всей силы, а потом с разбитых губ кровь сцеловывать ласково; за волосы, назад зачёсанные, схватить крепко, у самых корней, дёрнуть до боли, впечатать лицом в столешницу или в колено собственное, чтобы гладить после, тёмные пряди между пальцами перебирать. влад намтара любит до невозможности и ненавидит одновременно, и обнять покрепче хочет, и задушить к чёртовой матери, кости переломать; это уже давно не то, что любовью называется, это на стадии одержимости болезненной, просто влад иначе и не умеет, ровно как не умеет и отпускать. ему больно до сих пор, конечно, и физически, и морально; синяки на запястьях и бёдрах не зажили до сих пор, следы от пальцев костлявых шею опоясывают странгуляционной бороздой, и из памяти ещё не стёрлось то, что было; и влад, может, мазохист последний, только вот живым он только тогда себя чувствовал, получая боль, которую любовью считал до самого конца и сейчас считает, пожалуй. влад сам виноват, сам больно делал неоднократно, просто тепла хотел, скорее даже жара обжигающего, хотел, чтобы любили его, любовь свою показывали, пусть и больно, и ярко чересчур. — я не хочу тебя терять, — влад предисловия лишние не любит, прямо начинает, с самой сути, поток агрессии сумбурной сдерживая; сейчас ему только и нужно, что эмоции свои высказать, чувства, затем он и пришёл. — ты дорог мне очень, нужен мне, я… блять, — он сбивается быстро, на самых важных словах; и всегда ведь так, и напрямую он признаться может только пьяным, на эмоциях или в постели. — я всё заново начать хочу. — я не хочу, влад, — намтар хмурится раздражённо, за пачкой сигарет тянется; влад знает прекрасно, что он курит много, когда нервничает, и это единственное, чем он выдаёт себя обыкновенно; ему, если честно, льстит откровенно. — не хочу разговаривать даже с тобой об этом. обсуждали уже. намтар не язвительный сейчас, не острый на язык, не такой, как обычно, хотя и спокойный внешне; он сейчас не звезда притягательная, не мефистофель во плоти, да даже на чёртика из табакерки не потянет, и ничего в нём инфернального, как на людях кажется, нет; обычный, домашний, лишённый всякого пафоса совершенно, уставший и такой красивый, что у влада колени мелкой дрожью заходятся. влада на части рвёт от смешанных чувств, от желания к груди прильнуть и оттолкнуть подальше, в волосы носом зарыться, запах родной вдыхая, и в горло зубами впиться. — шо-то не больно на обсуждение было похоже, — влад хмыкает с сомнением, и акцент его, наверное, забавно звучит сейчас, только вот не до смеха обоим; да если и смеяться сейчас, то только сквозь слёзы. — в подъезд меня со шмотьём выставить полуголым — это не разговор нихуя. — а ты чего-то другого заслужил? — вопрос риторический; влад понимает, что его вина есть тоже, но не признает никогда в жизни, намтара во всех грехах и прегрешениях обвинять будет до последнего. — сам же напрашивался, влад. и ведь влад, по сути, и правда напрашивался сам.

а теперь всё, сука, зависло

всё зависло как то ли пелевинский дао-цикл

то ли сорокинская очередь

почему всё тупо не может быть простым

таким, как оно бывает у прочих

      хотелось бы проще, но проще не будет, проще не с ним, проще не сейчас; когда-то было, но это давно когда-то, это прошло, и остались уже разве что синяки да шрамы, о боли внутренней напоминающие неосознанно; у намтара на скуле царапина тонкая, белая уже, почти зажившая, но тоже напоминает отчётливо о последней их ссоре, кажется, или, может быть, предпоследней, — влад и не упомнит теперь, если уж честно, — и тонкий узловатый шрам на запястье, потому что влад напился и за нож схватился в очередной драке не на жизнь; и обоим больно было, есть и будет, но врозь ещё хуже почему-то, и никакой возможности разойтись нет; влад приходит снова, а намтар снова принимает. — ты меня любишь? — глупый вопрос, потому что влад знает, что нет. — ну, хотя бы немного. — если бы я тебя не любил, тебя бы сейчас здесь не было, — сухая констатация факта — намтар откровенно не умеет иначе. ему просто плевать, наверное; и если влад уйдёт, он просто дверь за ним закроет и продолжит дальше жить, так же, как и до него жил; это владу страдать потом долго, горе запивать, любить до последнего, пока сердце измученное в костяной клетке рёбер биться будет;это, конечно, не любовь уже давно, созависимость паршивая, которая только два пути оставляет, в петлю или в ванну с лезвиями, только вот чувства прежние всё ещё, такие же, как и в начале; в груди пожар, в груди атомные бомбы рвутся, в груди блядская хиросима в сорок пятом. и плевать, пожалуй, что чувства влада выплёскиваются в концентрированное ультранасилие,а потом уже всё повторяется с другой стороны — но ведь это просто очередная поворотная точка, и одна часть всегда идентична другой; влад с намтаром тоже две части единого целого, хотя и разные до абсолюта;их любовь — сто девятая уголовного кодекса без права на защиту свидетелей, их любовь — мерзкое чувство с похмелья, их любовь — дезоморфин по вене и полное разложение с тошнотворно-сладким запахом гнили; но влад на коленях снова почему-то, снова за руки держит крепко и снова к бедру чужому щекой жмётся доверчиво, как требующий ласки цепной пёс. руки у намтара прохладные, холодные даже, да и весь он холодный, как айсберг в океане, и влад не поймёт до сих пор, как вообще мог таким нежным быть с тем, кто сам по себе как льдина мёртвая и безразличная; влад губами к запястьям жмётся, выцеловывает пальцы восковые, на намтара не смотрит даже, зная заведомо, что лицо его не выражает ничего, но и отторжения не чувствует. — может, снова попробуем? — влад всё ещё держит его прохладные руки в своих, выпустить не может никак, ловит каждую секунду. — а смысл? — намтар усмехается криво — максимум эмоций. — чтобы ты опять по чистой случайности переспал со своим бывшим? нет уж, влад, спасибо, я воздержусь. намтару чуждо всепрощение, и гордость для него стоит превыше всего, где-то над любовью и всем прочим; для влада превыше всего намтар, и от этого ничуть не легче, разве что хуже, болезненнее, тошнотворнее. — а разве нет смысла? чего ты хочешь тогда? и ведь действительно, казалось бы, чего; расходиться, а потом про каждой встрече трахаться на всех поверхностях и засыпать потом в обнимку? бить друг друга до кровавого месива, а потом каждую ссадину выцеловывать? убить друг друга пытаться, чтобы потом в глаза друг другу заглядывать нежно? но намтар не отвечает ничего; намтар смотрит и молчит, и глаза его — река, глаза его — вода тёмная, глаза его — тихий океан, жизнь, глоток воздуха долгожданный. чувства — яд, чувства — обман, чувства — блядский синдром стокгольмский; влад тянется, вперёд подаётся, к губам тонким жмётся отчаянно, за плечи цепляется судорожно, сминает чёрную ткань рубашки, тянет руки, чтобы скулы острые пальцами обнять ласково, по жёсткой щетине невесомо скользнуть. намтар не отталкивает, прижимает к себе ближе, отвечает, и сердце стеклянное на осколки бьётся окончательно, потому что влад знает, что ничего не будет как раньше, хотя и кажется, будто бы кактогда; влад жмётся к ладоням шершавым, пальцы в волосы вплетает, сжимает, гладит, кусает губы неистово, всю боль свою выплёскивает, будто намтару касаниями губ о чувствах своих рассказывает. похоже, этого и хочет намтар, пока влад во сне забыться или заплакать хочет почему-то до невозможности, и сердце ему щемит от касаний мягких и почти невесомых к позвоночнику, от скольжения пальцев едва ощутимого по спине, по лопаткам, от нежности и от ощущения лживости в то же время; ему дыхание от близости перехватывает, от ласки неожиданной, от тепла близкого, и все многомерные вселенные и вечности в прохладных и родных до боли губах растворяются, пока влад сам на атомы сыпется безвольно, ниспадает к ногам снова, пусть и в фигуральном смысле на сей раз. — ничего уже не будет, влад, — намтар обнимает, к себе прижимает крепко, говорит едва слышно шёпотом почти; слова — реквием по мечте несбывшейся, слова — эпилог растянутой на тысячу страниц повести, которая и в пятьдесят уложилась бы, слова — сгусток боли, клинок острый. — ты ведь сам свой выбор сделал. — я знаю, — мужчины не плачут, влад знает, но сейчас слёзы по щекам сами собой льются; сентиментальная часть натуры, что в глубине души скрыта под саркастичностью внешней надёжно, наружу рвётся, как раненый зверь, бьётся в припадке конвульсивном; руки прохладные по щекам его скользят, солёные слёзы утирают с обманчивой нежностью, и от боли кричать хочется до хрипа, до срыва голоса. — я всё знаю, просто… побудь со мной напоследок. — глупый, — влад ухмылку в голосе чувствует, знает её наизусть, нотакуюне припомнит даже; как будто намтар сам отпускать не хочет, будто ему тоже за двоих больно и горько. — ты же себя только мучаешь. влад знает тоже, знает прекрасно об этом, но сделать с собой не может ничего; он сам себя осознанно тупым ножом режет на части, ткани разрывая, убивает себя медленно и мучительно ради того, чтобы снова в руках любимых оказаться, зная даже, сколько боли ему эти руки причинили, сколько шрамов прибавили; владу плевать, он свои шрамы любит, любит настолько, что ему хочется новых, хочется ещё. — я не могу без тебя, не могу больше, блять, — он на психоз окончательно срывается, на слёзы, на крик почти, пальцы намтара ладонями накрывает. — слышишь? жить не могу без тебя. — я знаю, — и неизвестно ведь, откуда знает, и догадки мелькают обнадёживающие, что, может, и сам намтар без него ни дня не протянет; влад шею его оглаживает сумбурно, плечи, на запястьях пальцем узоры странные вычерчивает; намтар его в объятиях сжимает крепче, вздыхает тяжело, говорить продолжает. — всё знаю, маленький мой. я просто устал, понимаешь? я с тобой не могу больше. от этого «маленький» влада прошибает аж, и он ближе жмётся, всхлипывает судорожно, едва ли не скулит; так же ведь намтар называл когда-то в старые добрые, когда все хорошо было, когда иллюзии любви крепче держались, и толерантность к галлюциногенам словесным и чувственным не возросла ещё до такой степени; владу, правда, только хуже, и стекло битое по венам разливается от сердца. — лёш, ну мы ведь были счастливы? — контрольный в упор в голову, в пульсирующий венами висок; влад глазами следит, замечает, что намтар вздрагивает всем телом, как будто его током бьёт, глаза поднимает; и растерянность его владу только в удовольствие, доставляет, нравится до невозможности — редкое удовольствие, блядский деликатес сродни лангустам или чёрной икре. — нет, — только вот голос обманчиво мягкий не вздрагивает ни на миг, всё такой же ровный, спокойный до абсолюта; слова — ножи, слова — отравленные стрелы сарацинские, слова — шприцы героиновые со смертельной дозировкой. — ты, может, со мной и был счастлив, не знаю. я с тобой — никогда. влада от него отшатывает чуть ли не буквально.

я думал, что забыл то мерзкое лето

но память наотмашь бьёт по еблу

хирург раскроет мою грудную клетку

и воткнёт иглу

      а ведь было иначе, по-другому было; были и поцелуи нежные, и ласки подолгу, и ночи бессонные,и признания сумбурные между прикосновениями; было — и было, казалось бы, и чёрт с ним, пора бы отпустить, забыть, только вот не получается никак; и влад виноват ровно настолько же, насколько никакой вины не чувствует, но почему-то ненависть к себе тяжёлым грузом на сердце ложится, на плечи давит каменной плитой. влад тоже устал, ему тоже больно было, было тошно от самого себя, от болезненной недолюбви, которую даже нельзя назвать-то таковой, скорее раковой опухолью, мутацией чернобыльской или каким-то отвратительным рудиментом; масса самооправданий — прижизненный некролог на вырванных из исписанной тетради страницах, реквием моцарта в ре минор, конечная остановка хлипкого старого автобуса, который идёт в холодное пустое депо. влад ведь любил действительно, открыто, по-настоящему, любил, наверное, как никогда и никого раньше; влад вообще прежде думал, что только котят и маму в своей жизни будет любить стопроцентно, безоговорочно, всепрощающе, как в библии написано;любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. библейская любовь — терпильство то ещё, никакие нервы не вынесут, и влад не выносит тоже; священные писания ему побоку, в конце концов, зато хочется чего-то другого вместо вечной стены изо льда, хочется тепла чьего-то, из-за которого в финальной точке влад дотла сгорает. надежды, пожалуй, рухнули в тот день, когда влад в тогда ещё их квартиру общую едва приполз пьяным, и за окном уже чернильные сумерки на грязный ноябрьский снег легли; а может, и раньше ещё, просто влад не заметил поначалу, чёрт его знает; запомнил только, что намтар в кресле в гостиной сидел с томиком кастанеды в руках, потому что удар этим же самым томиком кастанеды пришёлся ровно в висок уголком сразу же после слов полусвязных «а я тебе изменил, кажется». запомнил ещё, пожалуй, что у намтара ни один мускул на лице при ударе не дрогнул, и удар был поставленным, чётким, отработанным будто даже; влад после этого буквально на коленях валялся, вымаливая прощение, и намтар простил вроде бы, только вот на время. намтар не боялся больно делать и сам боли не боялся; тот, кому нечего терять, ничего бояться не станет. он за синяки незажившие хватал грубо, в стену толкал со всей дури, лопатками в бетон вжимая, пару раз даже нож к горлу приставлял, мол, лучше я сяду, зато ты сдохнешь; влад тоже в долгу не оставался ни разу, ругался на чём свет стоит, посуду бил, да и на каждый удар отвечал в полной мере; мирились тоже бурно, в постели, и после намтар его костяшки, до мяса сбитые, целовал мягко; влад только тогда, наверное, нужным себя чувствовал, любимым даже, наверное. влад ведь, в сущности, и пить начал, как отец, и на сторону пошёл только потому, что тепла ему не хватало, ощущения любви, ощущения того, что намтару он нужен действительно; потому, наверное, и полез, дурак, в тот день на илью, на бывшего своего, которого встретил по случайности чистой по пьяни; и не только ведь в тот день в итоге, и ещё множество раз, когда не выдерживал уже холода напускного, когда ласки хотел, когда не мог терпеть больше. а может, и другая на то была причина; может, намтар его натуру яркую подавлял попросту, потому что влад с его-то характером под его харизму с первого взгляда прогнулся во всех смыслах, да и под самого намтара лёг безоговорочно; а может, взаимопонимания простого ему не хватало, поддержки какой-то, потому что намтар с ним говорил мало до ничтожного, а илья поддерживал каждый раз, пусть и чисто словесно и не только словесно. и влад думать мог подолгу, что, вероятно, проблема в том, что изначально связь с другим мужчиной неправильна и болезненна, и именно поэтому теперь ему страдать приходится, но осознавал тут же, что закончить не сможет точно, и вообще не в том причина; да и терпеть было тоже, в общем-то, невозможно, невозможно было и без намтара, и с ним тоже, и влад выход только в самоубийстве видел, если честно, или в том, что они рано или поздно друг друга убьют в очередной поножовщине; мечтая о смерти, он, наверное, себя тоже живым чувствовал. живым — потому что любил и помнил, пожалуй, и только это его на этом свете держало. за окном серые глыбы домов в битых стеклянных лужах отражаются серыми безжизненными громадами, пронизывая равнодушием тошнотворным, и влад от окна отворачивается, но равнодушие намтара ещё страшнее ощущается, ещё болезненнее; влад не знает, куда деть себя, что делать с собой, а в голове воспоминания бесконечные, подобные змеям ядовитым, опутывают вены, клыками отравленными впиваются. вспоминаются и вечера, когда намтар какие-то песни старые ему играл на древней советской акустике, мотив мурчал тихонько, а влад слушал и на длинные пальцы, что струны перебирали, смотрел неотрывно; и поцелуи долгие в машине владовой впервые под неожиданную «кармен» бизе, хотя классику оба не слишком жаловали, а влад не знал ещё тогда, что судьбу героини оперной на себя примерит отчасти; и первый их секс, нежный до дрожи, осторожный, потому что намтар тогда ещё не хотел владу боль причинить, целовал, помнится, туда, куда дотянуться мог, успокаивающе и мягко, гладил ласково плечи, рёбра выступающие, острые тазовые косточки, за шею сжимал аккуратно, шептал, как любит сильно, как боится боль причинить. только вот это давно было, да минуло уже, по ощущениям, давно. да и между ними давно уже не любовь, а преступные действия насильственного характера, и владу, наверное, привыкнуть пора бы давно, но он не может всё равно, не смирится никак; картины прошлого — пепел фотографий, картины прошлого — венец терновый, картины прошлого — отрава, цианид, укусы гадючьи.

я вообще никого не виню

обиды вызывают рак и отнимают силы

я достиг просветления

      влад в глубине души не винит никого, да и некого ему винить, кроме себя, разве что; просто так вышло, наверное, так сложилась жизнь, так получилось просто, да и не могло быть иначе; они обречены были изначально, оба обречены, и союз их ничего хорошего принести не мог определённо. и виноват он, по сути, сам, сам мог и спровоцировать, и ударить, и в подробностях рассказать иной раз, как с другим спал, и вообще сделать больно так или иначе; его язык любви — провод оголённый, его язык любви — протест несанкционированный в центре города, его язык любви — дождь кислотный, что выжигает всё кругом. он, если честно, и себя ненавидит, и намтара за это ещё больше; он психует, по щеке впалой бьёт, что-то выговаривает в аффекте сумбурном прямо в лицо спокойное, ругается, тарелку хватает с полки и, как обычно, мимо попадает, об стену разбивает вдребезги; намтар спокоен всё ещё, выслушивает молча то, что влад сам не запоминает даже. истерика к горлу подступает комом, перекрывается непринятием полным, непринятием факта, что намтару с ним хорошо не было даже изначально, когда измен не было, не было пустоты и боли внутренней. но намтару-то, может, и не было — только вот владу до сих пор хорошо; и ему нравится до крайности, как его на пол укладывают, валят буквально, спиной в осколки стекла вжимая небрежно и не разбираясь даже, ноги, от одних только касаний дрожащие, коленом разводят бесцеремонно; секс — единственный способ влада заткнуться заставить, успокоить хоть ненадолго, и намтар это знает прекрасно; знает и то, что короткая фраза «на ночь у меня останешься?» сработает моментально. и вроде бы влад хочет с детства любви, безболезненной, взаимной, надёжной, такой, чтобы раз и навсегда; есть, правда одно но — он уже привык прямо на полу на кухне, грязно, грубо и в осколках битого стекла.

всё закончится то ли в зале суда

то ли в отделении патанатомии

откроется дверь, и войдёт сюда

господь бог в чёрном халате с погонами

и скажет: «какая, к чёрту, любовь

когда внутри тебя и снаружи — инферно?»

мною прочитано. с моих слов

записано верно

      — ты никогда больше не уйдёшь от меня, — неприкрытый факт, не вопрос вовсе, и владу даже смешно, когда лезвие наточенного кухонного ножа в горло упирается. — никогда, ни к кому, понял? — а ты меня никогда не забудешь, — столь же откровенная провокация, издевательство, игра на эмоциях; он подаётся навстречу холодному металлу, и ему больше не страшно, больше не больно. — как там в песне той? никогда не забудешь и уже никогда не увидишь, да? — я так тебя ненавижу, влад, — намтар выдыхает, и пряди тёмные ему на лоб падают красиво; влад очень любит, когда он такой, растрёпанный, зацелованный, настоящий, кажется, без этой маски ледяной. — если бы ты, блять, знал. — а дальше? — влад смеётся в лицо, почти в губы самые, смотрит в глаза затуманенные неотрывно. — дальше-то шо? убьёшь меня, да? расчленишь и собаке скормишь? по спине холодок от стынущей на коже крови стынет; он не видит, конечно, но знает наверняка. — заткнись, — нож крепче в кожу вжимается, до капелек багровых, и владу откровенно хорошо, откровенно весело даже в кои-то веки; он бёдра вскидывает, вжимается крепко, будто намертво влиться хочет, и шепчет, дыхание тёплое губами ловя: — ты только убей красиво. и похорони в своей рубашке. в той, в чёрной. помнишь, я ещё тогда просил? влад сейчас, если честно, мечтает о том, что будет это легче, чем думается, легче, чем кажется; влад настолько уже привыкнет играть на чувствах и с чувствами, что фразы с губ сорвутся легче лёгкого, без раздумий лишних, таким же сухим и чётким приговором: а всё-таки я, кажется, тебя больше не люблю.

холодеют вены от доброго взгляда судьи

у меня нет ни денег, ни сил кого-то любить

только всё же влад безнадёжен бесповоротно и окончательно, и результат биопсии неутешительный; двойной диагноз — спрятанная под любовью зависимость от позиции жертвы, огранённая стокгольмским синдромом; в анамнезе проставлены крупные росчерки кровью. он в одной рубашке намтара на плечах, которая даже ему велика, с бокалом коньяка в руке и расколотым вдребезги сердцем; намтар в кресле дремлет, пледом накрывшись и свернувшись по-кошачьи, хотя владу и хочется откровенно, чтобы он, как прежде, на коленях его лежал. холод между ними осязаем практически, и от этого тошно до невозможности; владу ничего не хочется уже, ни любви, ни ласки, разве что окно открыть настежь. влад знает и уверен почти наверняка, что в чужой стылой квартире повесится, и не столько потому, что действительно умереть хочет, а чтобы только хуже и больнее намтару сделать; для того, чтобы тела его вместо горячих сильных рук холодный скальпель патологоанатома касался, а ему уже наплевать было бы; чтобы намтара хоть однажды до пика эмоций довести и пожалеть разве что о том, что сам не увидит никогда, как стылые серые глаза слезами, раскаянием, сожалением или чем-то там ещё в таком роде наполняются. а может быть, лучше просто убить его первым? влад сжимает пальцами бокал коньяка, тянется за пультом; на экране телевизора белым по чёрному мельтешит «лебединое озеро».

люди снаружи красивые, а внутри — кровавое крошево

что хуже: паршивая биопсия или трёха общего?