With you infinity

— Да Чимин! Чи-м-ин, — Хосок тянет буквы в его имени так, словно пытается отсрочить сказанное вслух, будто не рассекал эту правду уже миллионы миллионов раз. Так, словно бесконечные пять столпов в «чимин» — бусины на четках священника. Чимина передергивает. Он уже знает, что будет дальше, еще бы не знать — выучил. Его начинает тошнить выпитым пивом словно по команде, стоит только заговорить о том, почему и как. — Серьезно, зачем тебе это все? Зачем ты с ним видишься? Ты же нормальный, не идиот, не конченный. Тебе же самому от этого плохо! Подвыпивший Хосок до боли разговорчивый и мягкий, и глуповатый в своей этой открытой заботе — Чимину больше нравится, когда Хосок до оскорблений и злости, в глухую ненависть, ведь в те моменты у Чимина появляется повод, чтобы ответить ему грубостью, а не правдой. Хотя правда сейчас стоит слишком дорого для того, чтобы ее не поняли, в словах про любовь слишком много неотесанной романтизации, вымеренной временем, всерьез за оправдание принимать это — сложно, Чимин знает. Возможно, Хосок не поймет его. Возможно… Стоило бы втюриться в кого-нибудь вроде него — не то чтобы все чересчур гладко, не приторно, они бы ругались и мирились, и это был бы их маленький собственный мир, но Чимин почему-то выбрал самый дерьмовый вариант из всех существующих. — Чонгук хороший. Чимин не оправдывает его. Простая голая констатация факта рождается под глухой звук циничного вдоха со стороны. Бесполезно уверять человека в чем-то, если ему наглядно видно, что Чонгук не. Но Чимин знает, что Чонгук — прекрасный человек. Добрый, в местах рассудительный, а где надо — юркий и ловкий. И Чонгук ужасно, ужасно хороший. Где-то там, далеко от самого Чимина и не к Чимину относящееся, со своими друзьями, со своей девушкой, с прохожими, случайно столкнувшимися на улице. Чимин видит это «хороший» в каждой морщинке на лице Чонгука, когда тот улыбается, и ощущает себя глубоко несчастным, не имея возможности прикоснуться к чему-то настолько… Да, Чимин ревнует, да, Чимин бесится, да, Чимин ни разу не самое открытое сердце и не мистер милосердие, ему все это глубоко в душе страшно не нравится. И Чимин знает, что это неправильно, даже не в том, что по отношению к чонгуковой девочке — в том, во что превращается его собственная жизнь. Хосок прав — Чимин признает это глубоко-глубоко, а на поверхность вываливает глухую улыбку и глаза-медальки. Чтобы Хосок не доставал. И не лез. И Чонгука он иногда тоже ненавидит. И Хосок, чтоб его еще раз, бесконечно прав — Чимину плохо. Чимину больно. Иногда так, что уже и черт знает, как это говно вывезти. Не тянут даже легкие. А потом. А потом: сонный Чонгук зевает во весь рот с гогочущим сопровождением, хрустит запястьями и опускает тяжелую голову ему на плечо, практически засыпая от количества съемок. Бурчит что-то про сейчас, только пять минут, и Чимин каждый раз ломает по новой. Хотя, казалось бы, куда сильнее. — Однако, Чимин, он не хороший с тобой. Чимин ловит себя на мысли, что не прочь проехаться лицом Хосока по стенам его квартиры. Под ребрами от колючих слов поджимается с невероятной болью, Чимин закрывает глаза, сползает на диване. Хочется попросить сигарету, но чертовски не — продолжать этот разговор. Что объяснять Хосоку про любовь, если ничего не будет понято и никто не будет услышан. Даже если Хосок прав, конечно (а Хосок прав), Чимин и сам себе не может объяснить зачем ему это все, кроме того, что Чонгук — мир, как новая вселенная, неизведанная и непонятая, не ему принадлежащая, но горит так ослепительно ярко — сложно было не повестись. — Ты меня слушаешь, но не хочешь слышать. Чимин отворачивается окончательно. В голове зудит обиженное «да ты не поймешь, куда тебе понимать про чувства, про зависимость, когда твой уровень — ебать красивое и движущееся», и вся выдержка — собранное горящее ядро, раздирающее грудь, прикушенный язык, — помогает смолчать. Правда была странной и пустой. Пустословной. Особенно для других. Чимин хотел находиться рядом с Чонгуком. Не потому, что это было важно его сердцу или душе, не как подпитка ярой зависимости от человека и его тепла, а потому, что это был Чонгук. И с ним почему-то, словно один большой сгоревший мир, несмотря на все сложности иногда обретался ужасный покой. Хосок громко выдохнул. Его штыки опускались так же быстро, как поднимались. — Ты знаешь, мне по международному делу задали… Чимин улыбнулся. Значит, тот день еще не настал.