With you infinity

В девять ноль-ноль Сокджин просовывает щеколду с обратной стороны квартиры как патроны в барабан револьвера. В половину чуть не падает с лестницы в подземный переход на Сонгдо, отплевываясь от этого редкого истинного зла — лютых декабрьских морозов. Без четверти девять думает, что пора зашиться по запястьям, чтобы больше не курить. Без пяти слишком громкий колокольчик в местечковой кофейне на стыке университетской улицы звенит настолько оглушающе, будто Сокджин разорвал гранату в радиусе поражения. «Ты опоздал», — говорит Юнги, кривя губы в осуждении; Сокджин машет ему доверчиво раскрытой ладонью: «Я чуть не убился! В этом году слишком крепкая зима». Юнги фильтрует речь на то, что хочет слышать и то, что не достойно его внимания, и Сокджину отчасти приходится задумываться, когда весь он сам станет для Юнги в секции «недостойного». Станет ли вообще — вопрос глупый и риторический, когда — Сокджин заламывает пальцы, отсчитывая дни. «Не думай, что я буду жалеть тебя», — Юнги сегодня колючий, до боли. Какая поразительная жалость, что тебе не жаль! Завопить вслух иногда выставляется в мире Сокджина как одно большое приоритетное задание. Кричать, пока не пропадет голос в этой мерзкой надежде быть хоть раз услышанным. Вместо этого Сокджин громко смеется. Он все еще из сорта, который фильтруют. Кофе отвратительно сладкий. Сокджин достает из портфеля черный перманентный маркер и рисует на стаканчике улыбчивый смайлик — счастье, счастье, счастье, хоть где-то оно же должно быть? Круг получается неровным, руки до сих пор непослушные и дрожат после холода. Теперь можно пить. На него все еще смотрят с вежливым ужасом. Как будто не уверенно, надо ли начинать беспокоиться. Сокджин снисходительно качает головой — не надо. «Иногда мне кажется, что я тебя ненавижу», — язык обжигает, но даже не дергает. Перестало. Сокджин пожимает плечами. «Да? Ну тогда встань в очередь». Юнги усмехается, очень недобро и устало, будь у него возможность, Сокджин уверен, Юнги сломал бы ему шею голыми руками. Просто потому что. От грустной безысходности в чужих глазах хочется отвернуться. Сокджин так и делает. Люди не умеют справляться со смертью. Слишком прикипают к постоянству, к неизменным переменным в своем маленьком удобном мирке. Осколки и пепел никому не нравятся. Сокджин привыкает к ощущению чужой смерти медленно, но бесповоротно, немножко фаталистично — мама всегда говорила, что он слишком мягкий для того, чтобы играть в спасателя чужих жизней, особенно, если не можешь справиться даже с собственной. Сокджин рассеянно смотрит на окантовку своей — мягкость, вплетенная в каждую клеточку отражения — и родная смерть перевернуто улыбается ему с той стороны зазеркалья. Руки обязанностей на сонной артерии и тонны принципов, упакованные на сокджиновы плечи — не остается ничего, где бы можно было ловить то самое абстрактное ощущение «я дома» и жить, несмотря на фальшь. В какой-то момент Сокджин разом понимает, что устал существовать. Что декорации, которыми он старательно обкладывал себя поразительное количество лет: компания, семья, мед, Юнги. Все это чуждо ему. Он там лишний, спектакль — картонки и фольга — прекрасно обойдутся без главного актера. То знание Сокджина не пугает, как-то свыкаешься с мыслью обреченности к вечному непониманию со стороны других. Сокджин лишний в собственной же жизни — юмореска судьбы на стыке двадцати пяти, и окончательно осознав это, божественного сошествия к просветлению не случается. Он даже не дергается. У Сокджина клеймо, Сокджин к-р-а-с-и-в-ы-й, его щипают за щечки — неприятно, не трогайте (мерзость), отпустите (непонимание). Люди тянутся к нему своими грязными руками, дотронуться до неестественной красоты, и Сокджин шарахается от них в отвращении. Страх к чужакам — все чужаки — и мир с детства делится на «до» и «после» вызубренной реакции. Иллюзии нормального. Будто Сокджин не хочет откусить чужие руки как последняя дворовая шавка. Единственное, чего Сокджин хочет на самом деле — умыться пергидролем и смыть с себя чужие взгляды, обгладывающие его насухо. Или обернуться, чтобы слизать слепое восхищение с любопытных глазных яблок. Колокольчик все также громко звенит, когда кофейня остается позади. Писк и хор ангелов милостивых рождают в голове Сокджина чертов коллапс, приводя к обнулению, думать отвратительно не хочется. Тени города накладываются друг на друга, длинные, размытые по краям. Сокджин тоже чувствует себя так — размытым. Снисходительная улыбка раздается вширь на его красивом лице: «смерть — страшно» — «мы все умрем когда-нибудь». Тошнит так, словно свирепый шторм прожевал его — сколы и сломанные кости — и выплюнул на совсем незнакомый ему берег. Больше нет ориентиров, нет семьи — они сожрали его голым за вчерашним ужином как main dish и даже не подавились — неприкаянный мальчик в водовороте судьбы. Юнги рядом просовывает свою холодную руку ему в карман пальто. Переплетает пальцы. Больно. Больно, Юнги, так сильно. Правда всегда была неприглядной. Сокджин оступился — поломанная картонка после одной ошибки — в тот самый день, когда решил, что выживет в одиночку. Если бы он мог перемотать время, изорвать исписанные прошлым рефреном листы, обречь себя на тщетность перестройки мостов — то что бы тогда изменилось на самом деле? Не нужно знать переменных, чтобы понять — догадки едко кусают кончики оголенных нервов, размазывая остатки мозга по стенкам черепа, — вся жизнь Сокджина всегда будет сходиться в одной-единственной точке невозврата. Его константа, его давно пройденный рубикон. Его с в о б о д а. Снег в этом году кощунственно опаздывает, отстраненно думает Сокджин, и его разбирает смех. Он вновь чуть не поскальзывается на ступеньках, выбегая из университета. Сокджин и сам опоздал. Опоздал пожить. Ведь для этого ему придется исчезнуть. И он обязательно сумеет. В тот самый день, когда иссохнет Мировой океан.