With you infinity

- Опять ты, - устало-буднично выдыхает Сокджин, стоя на пороге своей прекрасной квартиры на последнем этаже высотки или на пороге своей прекрасной жизни - что вообще лучше звучит. Сокджину уже все равно. Честно. Честно-причестно, на все сто процентов. У Сокджина один дикий одноцветный котяра, который при каждой удобной возможности охотится на окорок с его ноги; командировки в Шанхай и в Осаку попеременно каждые три недели, много денег, мало смысла. У Сокджина немного за тридцать, немного за грань реальности. А еще у Сокджина в два часа ночи на пороге - Чонгук. На этом же пороге у Сокджина от хохлившего Чонгука лужа - на улице проливной (чисто спасибо, что Сокджин вообще не спал), конечно, умненький Чонгук вряд ли возьмет с собой зонтик. Когда соберется опять сбегать, естественно. Зачем? Даже в этом ливне есть провонявшая клише любимая подростковая драма. - Ванна, полотенце, одежду сейчас принесу, — устало вздыхает дофига взрослый Сокджин, - только не вздумай мыться, я тебя, мелочь, знаю. Отцу звонить? Чонгук сбрасывает в гадость испорченные дорогущие кроссовки, глупо очень рассматривает свои мокрые носки. С него теперь лужа и в коридоре, и пуфик весь сырой, и Сокджин совершенно не в духе. - А ты хоть раз можешь сделать вид, что все это для тебя тоже имеет значение? — непроницаемо, интересно, когда все перешло ту самую черту, что привыкаешь настолько. - Значит, звонить. Два-три загаженных грязью коврика (дрянная сеульская осень), месяц трепли нервов, миллион сообщений на телефон и чертовски мало на все это терпения - вот, что такое Чонгук в сокджиновой давно устоявшейся жизни. Чонгук вылезает из ванны, такой, очень домашний, и Сокджина иногда чудовищно в эти моменты пугает, насколько этот мальчишка органично смотрится в его квартире (в его жизни, местами, очень страшно). В собственной смешной пижаме (за столько времени та всегда лежит на третьей полке между его полотенцами), с мокрыми волосами и улыбкой, перевернутой вверх тормашками. И застоялой вековой грустью на сколе радужки, немного глубже, чем Сокджин вообще когда-либо хотел заглядывать. Чонгуку все еще вечные шестнадцать, хрупкими запястьями, невыветрившимся весенним цветением Сакуры в Осаке - Сокджин тогда взял его с собой, обещал показать настоящую Японию. Самым лучшим, вот, что в Чонгуке осталось, что в Чонгуке видит Сокджин. Чонгуку уже девятнадцать. Чонгук сбегает от отца, оставляя в гараже свою новенькую порше, и специально драматично плетется к Сокджину под проливным дождем. К своему лучшему дяде, которого в шесть лет звал «Жини-Жини». Пьет бакарди, пилит в инстаграмм посты, такие, настоящего «сеульского принца», со всех возможных вечеринок. Чонгук давно вырос из своих цветущих шестнадцати. - Когда-нибудь твой отец догадается и отправит тебя в Америку под предлогом «проветриться», тебе оно вообще надо? - Сокджин откидывает трубку, опять отчитавшись перед другом, заваривает чай. Чонгук садится напротив, улыбается - суицидально, тихой, самой красивой нежностью. - Пора бы уже, - у Чонгука здесь уже даже своя кружка есть, — я тебя люблю четыре года, может, больше, пусть догадается. В никуда. В привычную пустоту. Иногда кажется, что вся жизнь проходит куда-то мимо, вскользь, зря, потому что - Сокджин. Сокджин у маленького Чонгуки внутривенно, не отболит (очень глупо) никогда. Никогда самым драматичным, своей несостоявшейся первой любовью, которая никак не может закончится. Молчаливый чай, лишь бы не говорить главного. - Ты меня когда-нибудь поцелуешь? Сокджин улыбается. Легко, тепло, так... по-отцовски. Очень солнечно, но также криво, давно перестало получаться во все эти настоящие эмоции. Не в этот раз, да? Снова. Не в этот раз. Четыре года прошло. (Сокджин мог поцеловать его, и горло бы обожгло ядовитой надеждой) Сокджин через стол ворошит пятерней ему волосы, говорит: - Ты хороший парень, Чонгуки. Да. Да, очень.