With you infinity

На закрытые двери Сокджин патологически боится смотреть, как и спать после слишком долгого вместе в полном, ощущаемом на большой кровати излишне идеально одиночестве тоже. Достаточно иногда вспомнить до, чтобы конфетного сладкой ватой «после» не было уже никогда. А вспоминать у Сокджина выходит на двенадцать часов свободного дня, когда остальные двенадцать за тёплой какаушкой в кровати, и спать через каждые пять минут, делённые на десять всхлипов в секунду. Можно было бы сказать, что Сокджин в депрессии, но, черт, именно так ведь и не есть. У Сокджина депрессий не бывает клиническим диагнозом никогда через всю радужку выплаканных (еле заметных на опухшей харе) глаз, так что для всей небольшой кучки друзей на редкие выходы из дома по субботам у него все под клубничным джемом заебись. И только Тэхен бешеной псиной с верностью до судорог, греется клубочком под его тёплым боком, пока пиво в потных ладошках накаляется как на газу, и правильно молчит о том, что спрашивать совершенно, получается, не к месту. Сокджин на полчасика своих страданий позволяет в субботу так правильно подставить бок под красную химичную макушку и пять минут получается с закрытыми глазами по венам хорошо. Рыдая остальную неделю дома под пуховым одеялом, когда вообще-то лето и отпуск они должны были на Чеджу вместе, Сокджин расходится по швам и разваливается старой ненужной игрушкой, выброшенной единственным, кому хотела в своей недалекой жизни принадлежать. - Эй, - через каждый выдох вылетает жизнь, и разлагается отжившее своё сердце, но Сокджин треплет грустного Тэхена по вишнёвой макушке, потому что это же чертов Сокджин-Дева-Мария, и ну все же хорошо. - Давай не будем снова. Сладкой Хиросимой внутри маленького Тэхена взрывается атомная бомба, ломает в греческие амфоры кости и из мяса вылепливает красных снеговиков. Снова - это, может, с десятый раз в попытке облизать чужие губы за года три, пока Юнги совсем далеко не здесь, и Сокджин в нормальном одиночестве упивается сладким какао до рвотного рефлекса вперемешку со слезами. Давится. А Тэхен в десятой попытке расходится туманной пеленой и почти уже слезами. - Не надо так, хен, - холодным носом в горячие ключицы, цепляясь длинными фактурными не-как-у-юнги пальцами в растянутую футболку с мишками. Правильно получается. - Хен. Пожалуйста. Остановись. Не делай. Тропическим гелем для душа пахнет соленая на вкус кожа, мягкой карамелью под огнём в 1800 по Цельсию плавится весь Сокджин и целую ночь на кровати впервые не плачет с какаушкой, а сгорает заживо от такого Тэхена. Через четыре дня сладкой ватой и тёплыми объятиями в клятвах «вечно» того самого после в квартире поминальным маршем раздаётся короткий звонок разлагающегося и любимого «до». Путевки на Чеджу давно сказали им до свидания, отпуск заканчивается и романтики уже не слишком хочется, но у Юнги три готовых текста в кулаке и вид побитой жизнью анорексички с дьявольской улыбкой на все лицо. Видимо, у другого его совсем не кормили. И Сокджин все ещё сердобольная дева Мария. Зашедший с клубничными кексами явно не на чай Тэхен, отзывается на вонь сигаретную пропущенным через решето сердцем, кровит на той тонкой грани, которую уже можно называть зависимой депрессией. Депрессивной зависимостью. Нуждаемость в Сокджине, как в кислороде, например, или даже чуточку больше. Он подсел на иглу Сокджина точно так же, как подсаживаются на героин. И ещё с тысячу подходящих синонимов сломанной жизни, потому что у Тэхена диагноз без возможности вылечиться. - Не нужно ставить меня перед выбором, - под остывшим чаем, с неоткрытыми клубничными кексами, пока Юнги отсыпается на законно своей кровати. - Я выберу его. Я его всегда выбирал. - Ага, помню, - слова ломаются горячими слезами пополам и родные ладошки по щекам совсем не помогают. Пока на двадцать четыре часа у Сокджина откармливание Юнги и Юнги бинтами хлипкими по собственному размытому в жижу сердцу, но Тэхен греет место на диване под ядовитое шипение вернувшейся анорексички с небольшими румяными щечками за месяц плюс-минус, и глупо вообще-то. Тэхену до собственной смерти все ещё хочется верить в приторное и надоевшее всем «долго и счастливо» на последней странице собственной сказки обязательно с Сокджином. Он ведь тоже всегда его выбирал.