Точка Синхронизации

      Лофт после триумфа в «Железном Ангеле» напоминал поле боя после праздничного салюта. Пустые коробки от пиццы, стаканы, гитарные струны, обрывки светодиодной ленты.              Синдзи, прислонившись спиной к своему самому тихому синтезатору, смотрел, как Аска яростно оттирает со стола пятно от пролитого энергетика. Ее движения были резкими, почти механическими. Лицо — сосредоточенное, но не на победе. На чем-то другом.       — Тодзи обещал привезти запасные лампочки для твоего наплечника к утру, — проговорил Синдзи, нарушая тишину. Голос звучал непривычно громко в опустевшем пространстве. — И договорился с владельцем «Астрала» о дополнительном времени на звукочек. Все… все под контролем.       Аска лишь кивнула, не отрываясь от пятна.              — Контроль. Да. — Она бросила губку в раковину. — Только вот этот чертов дисторшн на «Обратной Связи» все равно звучит как дешевая бензопила. Нужно поискать другую педаль. Завтра.       Она говорила о музыке, но Синдзи слышал подтекст. Говорить о звуке было безопасно. Говорить о том, что творилось у них внутри после выступления, после увиденных в баре лиц Реи и Каору — нет. Эйфория схлынула, оставив нервную дрожь и гору дел перед конкурсом. И что-то еще. Что-то невысказанное.       — Аска, — Синдзи осторожно подошел ближе. — Может… остановимся на сегодня? Уже поздно. Ты… ты вся дрожишь.       Она наконец подняла на него взгляд. Голубые глаза были усталыми, с тенью чего-то, что он редко в них видел — неуверенности?              — Дрожу? — Она фыркнула, но тут же обхватила себя руками. — Просто адреналин отходит. И этот идиот Тодзи открыл окно, сквозняк. — Она отвернулась, глядя в темный квадрат окна, за которым мигали огни Токио-3. — Завтра все переделаем. Патчи, свет, костюмы… все должно быть идеально. Никаких сюрпризов.       «Никаких сюрпризов». Слово «идеально» прозвучало странно из ее уст. Как эхо Каору. Синдзи почувствовал холодок.       — Аска, — он сказал тише. — В «Ангеле»… это было не идеально. Но это было… настоящее. Людям понравилось именно поэтому. Потому что было… живое.       Она резко обернулась.              — Понравилось? Там была толпа друзей и фанатов! На «Астрале» будут Фуюцуки, критики с ледяными глазами, как у Рей, и… — она сглотнула, — ...и они. «Нерв». Они придут смотреть, как мы упадем в грязь лицом. Идеальное падение несовершенных. — В ее голосе прозвучала горечь, которую не мог скрыть даже гнев. — Мы не можем позволить себе быть просто «живыми», Синдзи. Мы должны быть… безупречными в своей живучести. Как тот чертов росток на картине — пробиться и зацвести так, чтобы даже бетон треснул от зависти.       Она говорила о шоу. Но Синдзи слышал страх. Страх оказаться недостаточной. Страх, что их «симбиоз», их правда — не хватит против холодного расчета «Нерва». Страх, родом из того большого дома, где «идеально» было единственным разрешенным состоянием.       Раздался резкий стук в дверь. Не Тодзи — тот ломился как слон. Аска нахмурилась, подошла к монитору домофона. На экране — курьер с небольшой коробкой.       — Для Аски Ленгли Сорью, — прозвучало из динамика. — Подпись.       Она открыла дверь, машинально расписалась, взяла легкую картонную коробку.              Отправителя не было. Только ее имя. Она принесла коробку на кухонный остров, разорвала скотч. Внутри, на мягкой упаковочной бумаге, лежал предмет, заставивший ее застыть.       Старая, потрепанная нотная тетрадь. На обложке — детской рукой выведено: «Für meine kleine Funken». Моей маленькой искорке. Мамин почерк. А под ней… фотография. Аске лет пять. Она сидит на тахте рядом с мамой, которая смотрит на нее с нежной улыбкой. На заднем плане — угол того самого черного пианино.       Синдзи видел, как кровь отливает от ее лица. Как пальцы сжимают фотографию так, что костяшки белеют.              — От кого? — спросил он тихо, подходя.       Аска молча перевернула коробку. Внутри, на дне — белый конверт без марки. Она вскрыла его дрожащими руками. Внутри — один лист дорогой бумаги. Текст напечатан. Аска,       Я видел твое выступление в баре. Через онлайн-трансляцию. Ты… изменилась. Стала сильнее. Или просто громче. Музыка… та, что ты играешь теперь, она далека от того, чему учила тебя мать. Но в ней есть энергия. Дикая. Как у нее в молодости, до того как… Это тетрадь с ее ранними набросками. Вещами, которые она никогда не закончила. Возможно, там есть что-то… полезное тебе. Или просто память.              Отец.       Слово «Отец» стояло отдельно. Как подпись. Или приговор.       Аска стояла неподвижно. Потом, одним резким движением, она швырнула письмо в мусорное ведро. Фотографию прижала к груди. Глаза были сухими и страшно горящими.              — Полезное? — ее голос был шепотом, полным яда. — Память? Он… он осмелился… присылать ее вещи… как подачку? После всего? После того как запер пианино? После Неё? — Она схватила нотную тетрадь. — «Дикая энергия». Как будто это плохо! Как будто мама… — голос сорвался. Она не договорила.       Синдзи видел бурю в ее глазах. Боль. Ярость. Старую, детскую обиду. Он не знал, что сказать. Слова казались бесполезными. Он просто подошел. Осторожно. Не обнял. Положил руку ей на спину. Ладонь на напряженные мышцы под тонкой тканью футболки. Она вздрогнула, но не отстранилась. Стояла, дыша часто, сжимая тетрадь и фотографию.              — Он хочет сломать, — прошептала она. — Даже сейчас. Прислал… призрак. Чтобы напомнить, кто я «должна» быть. Идеальной куклой за идеальным пианино. — Она резко обернулась к нему. — Но я не она, Синдзи! Я не мама! И я не его идеальная дочь! Я — это я! С моим шумом, с моей злостью, с моей… неидеальной музыкой! И с тобой!       Ее крик был не просто гневом. Это было заявление. Себе. Ему. Призраку отца. Всему миру. Синдзи почувствовал, как под его ладонью ее спина чуть расслабилась.              — Я знаю, — тихо сказал он. Просто. Потому что это была правда. Он знал ее. Шумную, ранимую, неидеальную. Свою. — И твоя мама… — он осторожно кивнул на фотографию, — ...на этой картинке… она смотрит на тебя не как на идеальную дочь. Она смотрит на тебя с любовью. Просто так.       Аска посмотрела на фотографию. На мамину улыбку. На свой детский восторг. Глаза ее смягчились. Ярость уступила место глубокой, тихой грусти.              — Просто так, — повторила она чуть слышно. Она аккуратно положила фотографию на стол, рядом с потрепанной тетрадью. Не в мусор. Рядом. — Идиотский подарок. Но… тетрадь… может, там и правда есть что-то. Мамино. Не его. — Она вздохнула, смахнув невидимую пылинку с обложки. — Потом посмотрю. Завтра. Сейчас… — она посмотрела на хаос лофта, на мигающие синтезаторы, на свой микрофон, — ...я не могу.       Синдзи кивнул.              — Уйдем? — предложил он неожиданно. — Просто… погулять. Никакой музыки. Никакого «Астрала». Никаких… призраков.       Аска удивленно подняла бровь, потом слабо улыбнулась.              — Гулять? В твоем-то понимании? Сидеть на лавочке и смотреть на голубей?       — Можем… просто идти. Куда глаза глядят. Без цели. — Он пожал плечами. — Если хочешь.       Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.       — Да. Хочу. Только… далеко от центра. От огней. От этого… — она махнула рукой вокруг.

***

      Они оказались в старом, почти заброшенном парке на окраине Токио-3. Тот самый, где когда-то гуляли, где рождались идеи «Симбиоза». Но сейчас он был другим. Тихим. Пустынным. Луна освещала заросшие тропинки, старые деревья, чьи корни взламывали асфальт уже без зрителей. Воздух пах влажной землей и тишиной.       Они шли молча. Плечо к плечу. Не касаясь друг друга, но чувствуя близость. Напряжение последних дней, ярость от письма отца, гнет предстоящего конкурса — все это осталось где-то там, за границей парка. Здесь было только шелест листьев, далекий гудок поезда и их шаги по гравию.       — Знаешь, что я ненавижу больше всего? — вдруг проговорила Аска. Ее голос в тишине звучал неожиданно громко, но без злости. — Когда пахнет дождем, но он не начинается. Вот это томление. Ожидание.       Синдзи посмотрел на небо. Тяжелые, низкие тучи.              — Скоро начнется, — сказал он просто. — Чувствуется.       — Как твоя музыка, — усмехнулась Аска. — Ты всегда чувствуешь… напряжение в воздухе. Перед грозой. Перед тишиной. Перед… — она запнулась.       — Перед чем? — спросил Синдзи, хотя догадывался. Она остановилась у старой, покосившейся беседки. Облокотилась о влажное дерево перил.              — Перед концом. Или началом. Не знаю. Этот конкурс… он как эта туча. Навис. Или мы его прорвем, как тот свет в бетоне… или он нас раздавит. — Она посмотрела на него. В лунном свете ее лицо казалось бледным, уязвимым. — Я боюсь, Синдзи. Не за музыку. За… нас. Что если после всего этого… шума… мы не выдержим? Что если «Симбиоз» — это только для сцены?       Вопрос висел в воздухе. Главный. Не о музыке. О них. О том, выдержит ли их хрупкий мост давление реального мира, поражений или, что страшнее, победы. Синдзи подошел ближе. Встал рядом. Не обнял. Просто встал. Их плечи почти соприкасались.              — Помнишь, что ты сказала тогда? В студии? После их интервью? — Он не стал напоминать слова Каору. — Ты сказала: «Мы будем играть здесь и сейчас. Для тех, у кого болит душа». — Он сделал паузу. — Наш «Симбиоз»… он не только для сцены. Он — здесь. —              Он осторожно коснулся пальцами ее руки, лежащей на перилах. Ее кожа была прохладной. — В этом парке. В тишине перед грозой. В том, что я могу… бояться с тобой. А ты… можешь быть не сильной. На время.       Аска не отдернула руку. Она перевернула ладонь. Их пальцы сплелись. Легко. Естественно. Как тогда на мосту.              — Дурачок, — прошептала она, но в голосе не было злости. Была усталость. И благодарность. — Говоришь красиво, когда не пытаешься. — Она посмотрела на темные кроны деревьев. — Ладно. Пусть гроза грянет. Мы… переживем. Потому что… — она сжала его пальцы, — ...потому что я не дам тебе спрятаться в раковину. А ты… не дашь мне сгореть дотла. Так?       — Так, — кивнул Синдзи. Это был не план. Не обещание победы. Это был договор. О взаимном спасении. Здесь и сейчас. В затишье перед бурей. Пока первые тяжелые капли дождя не упали им на лица, не дав ответить на последний, невысказанный вопрос: что будет после? После «Астрала»? После грома и молний? Но сейчас это не имело значения. Важно было то, что их руки были сплетены. Что их тишина была общей. И что где-то там, в лофте, лежала старая нотная тетрадь — не призрак прошлого, а просто тетрадь. А завтра… завтра будет завтра. И они встретят его вместе. Даже если это завтра принесет гром.