Под сводами безмолвия

Дверь со скрипом отворилась, впуская в спальню полоску морозного воздуха. Я обернулась на звук, прикрывая страницы Книги Апокалипсиса слоем черновиков. Краем глаза уловила, как вода в стакане дрогнула, разрезая рябью лёгкое колебание воздуха — и только потом увидела Соню, замершую на пороге. Девушка остановилась у двери, не желая заходить дальше в глубь комнаты. — Профессор желает тебя видеть. — Сейчас? — я бросила взгляд на часы. — Это что-то срочное? Уже поздно. — Вот пойди и спроси у неё сама, — Соня пожала плечами. — Она передо мной не отчитывается. — Ты можешь… — Нет, — перебила она мгновенно. — Не могу. Я слегка наклонила голову, прищурившись. Девушка тут же закатила глаза: — Не смотри на меня так. — Я просто… — Слушай, — вздохнула она, — я хочу спать не меньше твоего. Но если профессор зовёт — лучше не спорить. — Ты говоришь так, будто я иду на казнь. — А разве нет? — уголок её губ дёрнулся, выдавая короткую усмешку. — Спасибо за поддержку. Прямо вдохновляет. — Я стараюсь. Она кивнула в сторону коридора: — Иди давай. Она уже злится. — Она всегда злится, — выдохнула я, собирая записи и закрывая книгу. Соня проводила меня взглядом, в котором мелькнула тихая, честная жалость. И, может быть, понимание. Поместье после экспедиции казалось теплее, чем было на самом деле — стены пытались обмануть, укрывая нас ложным уютом. Встречали солдаты и те, кто остался в резерве. Ребята выглядели измотанными до прозрачности, но рабочий дух никуда не исчез — лишь притих, затаился под кожей. Ноа первым сдался: он с грохотом швырнул рюкзак на пол и едва не полетел следом, выругавшись так, что даже генерал хмыкнул. Остальные разошлись по комнатам, каждый мечтал только об одном — упасть, укрыться одеялом и хоть на несколько часов забыть, что существует мир. Только Анна и профессор Донован не свернули на жилой этаж. Они обменялись короткими фразами, и направились в лабораторный блок — проверять данные, тестировать гипотезы, вгрызаться во всё, что смогли привезти из аномалии. Их шаги эхом затихли в глубине коридора. Мне же Донован выдала кортокий приказ: вернуться к себе, продолжать перевод книги и подготовиться к следующей проповеди. При упоминании священного храма холод прошёлся по позвоночнику, оставив липкий след тревоги. Воспоминания о последней встрече с культистами всплыли, оседая в душе жгучим покалыванием под ребрами. Но я лишь коротко кивнула. Покорно, тихо — чтобы не вызывать у неё ещё большего раздражения. Хотя, если быть честной, от меня это почти не зависело. Она могла раздражаться на моё дыхание, на мою тень, на сам факт моего существования — и я всё равно не смогла бы нечего с этим поделать. Профессор покинула зал, даже не взглянув в мою сторону, как будто меня и не было среди вернувшихся. Ничего другого мне не оставалось. Как всегда — закрыться у себя в спальне, спрятаться за дверью, не показываться никому несколько суток подряд и вновь утонуть в страницах книги, в переводах, в символах. Работа — единственное, что могло заглушить мысли. Прижимая тетрадь с заметками к груди, я мысленно перебирала всё, над чем ломала голову последние несколько ночей. Перевод всё ещё казался шероховатым, сырым, но даже эти неровные строки уже давали нам больше, чем я ожидала. Каждая правка была крупицей смысла, мельчайшим шагом вперёд. Соня довела меня до поворота, ведущего к профессорской лаборатории, и остановилась. Больше ничего не сказала — просто развернулась и ушла, оставив меня одну на тонкой полосе света между коридором и неизвестностью за дверью. Я выдохнула, поправила волосы, откидывая прядь за плечо, и подняла руку, чтобы постучать. Но так и не коснулась дерева. Голоса. Два. Нет — один настоящий и один подавленный. Я замерла, ладонь зависала в воздухе, боясь сделать резкое движение. Голос женщины просачивался ко мне прямо под кожу. — Ты маленький, самоуверенный ублюдок. Я нахмурилась. Слишком узнаваемая смесь холодного бешенства и наждачной прямоты. Только один человек способен вывести её на такой тон. Слова резали воздух, что можно было ощутить их физически. — Как ты… как ты посмел принимать решения за меня? Каждое слово — как удар прикладом по столу. Я нахмурилась, шагнув ближе к раскалённой поверхности. — Семейка, мать вашу… ах да, — издевательский смешок, глухой и злой. — Мы же «родственники». От этого ты умнее не стал. Я сглотнула — слишком громко. Даже стоя за дверью, даже не являясь объектом её гнева, я чувствовала, как по позвоночнику ползёт холод. Молчание длилось всего пару секунд — но оно было тяжелее камня. А потом: — Исчезни. Пошёл вон. Шаги - тяжёлые, быстрые, приближающиеся. Паника накрыла меня резко: если он выйдет, а я стою прямо под дверью… Я успела сделать один шаг назад — не больше. Дверь отворилась, и на пороге возник Дмитрий. Бледный. Уставший. Опустошённый так, что даже его взгляд казался потерянным. — Лэйн?.. — его шёпот прозвучал, словно он никак не ожидал увидеть здесь кого-то живого. — Генерал, — я попыталась изобразить улыбку. Он прикрыл за собой дверь, глубоко вздохнув. — Рад видеть, — сказал мужчина. — Что привело тебя сюда? — Небесная кара, полагаю, — пробормотала я. На его лице мелькнула тень уставшей усмешки. — Да. Она самая. И при этом ещё и с характером. Мы оба рефлекторно повернули головы в сторону двери, за которой буря ещё не успела рассеяться. — Если она позвала тебя, — сказал он, — значит, либо ты что-то сделала, либо она хочет, чтобы ты что-то сделала. — Или чтобы я что-то не сделала, — буркнула я. Дмитрий хмыкнул: — Это её любимая категория. Я нахмурилась: — Это из-за…? Он устало улыбнулся краем губ. — Из-за всего, Лэйн. Мужчина сделал шаг в сторону, освобождая мне путь. Но прежде чем уйти, задержался на секунду. — Впрочем… удачи тебе. Она тебе понадобится больше, чем мне сейчас. Он выпрямился и растворился в тени коридора. А я осталась стоять одна перед дверью. С тетрадью, которую сжала так, что пальцы побелели. С сердцем, которое стучало слишком громко в висках. И со смелостью, которой у меня не было. Я постучала. Помещение встретило тусклым светом настольной лампы — слишком тёплым для лаборатории, слишком холодным для чего-то похожего на уют. Тень Донован падала на стену, вытянутым, искажённым силуэтом, делая женщину ещё страшнее. Она стояла вполоборота, ладонью упираясь в стол, словно держала весь этот чёртов мир одной рукой. Как только я переступила порог, её глаза лениво, но точно скользнули по мне. — Явилась, — сказала она так, будто я опоздала на собственные похороны. Я прикрыла дверь. — Профессор… — Профессор… — пропела женщина, копируя меня язвительной, почти сладкой насмешкой. — Господи, хоть раз назови меня нормально. Произносишь это так, будто я твоя наставница по благочестию. Я растерялась. — Простите, я— — Если собираешься блеять, — перебила она, — можешь сразу идти обратно. — Я не… — Заткнись и подойди. Донован бросила ручку на стол. Щелчок звучал громче выстрела. Я подошла. — Вы… звали? — Нет. Я призывала. И ты пришла. Какая послушная. Щёки вспыхнули, как от пощёчины. Но женщина уже отвернулась, заправляя выбившуюся прядь за ухо. На секунду прикрыла глаза пальцами — усталость очертила линии лица, делая её красивее. — Ладно. Хватит спектакля. Что у тебя? Успехи есть? Она шагнула навстречу — близко, слишком близко — и протянула руку. Я вложила ей тетрадь. Пальцы её были холодными, но под ними чувствовалась сила. Она раскрыла страницу — и подняла на меня подбородок, чтобы я начинала. — Говори. Я сглотнула. — Я… смогла расшифровать три фрагмента из второго раздела. Того, что касается разломов. Её взгляд стал резче. Она едва заметно кивнула. — В книге описано, что аномалии, которые появились после раскола Луны… — я сделала паузу, пытаясь подобрать точные слова, — это не раны мира. А скорее — нервные импульсы. Как если бы сама реальность пыталась что-то сказать. Донован вскинула бровь — одобрительно. — Продолжай. Только быстрее, пока я не умерла от старости. — Там есть символы, которые повторялись ещё до апокалипсиса, — сказала я, ощущая, как текст вновь вспыхивает в памяти. — И они связаны не только с хаосом. Некоторые — с… выбором? С тем, что Судьбы были не единственными, кто влияет на потоки. Профессор сложила руки на груди. Блики упали на шолковую рубашку, играя светом. — Конкретнее. — В книге говорится, что «рука творящего тянется не сверху, а сбоку». Я не уверена, но… Фраза звучит так, будто кто-то вмешивался в структуру мира ещё до раскола Луны. И что разломы — это не следствие. Это ответ. Тишина сгустилась. Донован медленно выдохнула через нос, сдерживая раздражение и интерес одновременно. — Потрясающе, — бросила она сухо. — Мир кричит, Лэйн. И, разумеется, ты его слышишь. Я ощутила, как внутри всё сжалось. — Что ещё? — Второй фрагмент… — я замолчала, подбирая слова. — Он говорит о том, что «носящий знак света должен пройти по линии, где свет гниёт». Её глаза вспыхнули. Быстро — но достаточно, чтобы я это заметила. — То есть тебя, — сказала она спокойно, даже холодно. — Чудесно. Мир снова решил сделать тебя центральной фигурой цирка. Я глубоко вдохнула. — И третий фрагмент… он про отродий. — Говори. — Они… не все порождения хаоса. Некоторые — форма. Инструмент. Как будто кто-то пробовал что-то… вырастить. Я перевернула страницу — и тут же ощутила, что пальцы слегка дрогнули. — Есть ещё одно, — пробормотала. — Но я не уверена, как это трактовать. Донован напряглась: едва заметно, но её голос стал ниже. — В третьем разделе есть формула. Не текст — формула. Кусок… математической записи, которой не должно быть в древней книге. Она описывает не аномалию. А искажение времени вокруг неё. Женщина подняла голову медленно, нахмурив брови. — Что за дрянь... — Я не знаю...— прошептала. — Там сказано: «Когда рана глубока, время течёт к ней как кровь». Это значит… что время вблизи разломов — нестабильно. Оно смещается. Местами идёт быстрее. Местами — наоборот. — Приведи пример. — Если солдат проводит возле разлома пять минут… — я сглотнула, чувствуя, как слова становятся слишком реальными. — …для него может пройти пять часов. Или наоборот — пять секунд. Женщина прошла мимо меня, затем развернулась, проверяя звук собственных шагов. — Время течёт… к месту разлома, — повторила она. — Как кровь течёт к ране. — Да, — ответила я. — Оно втягивается внутрь. Она замолчала надолго — настолько, что воздух стал вязким. — Это многое объясняет, — произнесла Донован тихо. — Очень многое. — Профессор?.. — Разломы не просто рвут структуру мира, — сказала она, глядя сквозь меня. — Они тянут на себя само течение времени. Они… голодны. — И эта модель описывает… не разломы. А то, что стоит за ними. Её голос стал хриплым. — За разломами ничего нет, Лэйн. Там пустота. Хаос. — Нет, — качнула я головой. — Не пустота. Эхо. Её взгляд стал острым, как лезвие под ребром. Я раскрыла последнюю страницу. — Вот здесь. “Голос, звучавший до архитектуры мира”. И… дальше: “Там, где время собирается в точку, он ищет форму”. Она задумалась. Я выдохнула, едва слышно: — Это значит… что разломы — не просто выброс энергии. Они — попытка связаться. Искажение времени — это не следствие. Это дыхание. Комната будто стала меньше. — Мир течёт к разлому так, как кровь к ране, — продолжила я тихо. — А разлом… тянется в ответ. Женщина медленно провела пальцами по виску, будто пытаясь удержать внутри головы что-то слишком громкое. — “Первородный Голос не исчез. Он заключён. И когда Луна треснула — печать ослабла.” Глухая тень прошла по её лицу. — Значит… — её голос стал почти животным. — …мы не закрываем разломы. Мы перекрываем ему горло. Я кивнула. Профессор прошла мимо, затем резко развернулась — глаза блестели яростью и странным восторгом. — Великолепно. Просто чудесно. Мир не просто умирает — он ещё и зовёт свою мамочку. Она провела рукой по столу, оттолкнув пару листов. — А мы, вместо того чтобы дать ему сдохнуть спокойно, героически суём пальцы в розетку, надеясь, что нас не убьёт ток. Женщина прикрыла на мгновение глаза и потёрла переносицу: — Знаешь, что самое прекрасное? Каждый раз, когда мы думаем, что достигли дна…— она ткнула пальцем в тетрадь, — …оказывается, что под нами ещё одна чёртова подземная парковка. И вот теперь… — её голос стал опасно спокойным, — мы узнали, что в этой парковке кто-то паркует свои божественные яйца. Я едва не поперхнулась воздухом. Донован продолжила: — Мир зовёт. Разломы отвечают. И всё это — потому что один древний придурок решил, что хочет… форму. И единственное, что хуже глобального конца света… это то, что он говорит с тобой. Я продолжила молчать, не зная что ответить, как поддержать. — Дай угадаю. — Её смех был тихим, злым. — В книге не написано, как всё это остановить? Я покачала головой. — Конечно нет. — Она закатила глаза. — Почему бы миру хоть раз не сделать нам подарок. Профессор выдохнула, на мгновение замолчав, осмысляя весь масштаб катострофы. — Ладно. Раз ты уже раскопала это дерьмо…— её взгляд впился прямо в меня, — …теперь никуда не денешься. Будем разбираться. Она резко оборвала фразу, словно что-то внутри надломилось. Пальцы её на секунду сжались в кулак. Воздух наполнился негодованием, усталостью и ощущением надвигающегося пиздеца. — Я устала от этого дерьма, Лэйн. До тошноты. Донован медленно выдохнула, отвернулась, прикрывая ладонью глаза, пытаясь остановить мыслительный поток. Только после этого — почти раздражённо — она потянулась к пачке самокруток. Щелчок зажигалки прорезал воздух, и пламя на миг осветило её профиль. В синеве её глаз пролегла тень — глубокая, как провал в вечность. Она сделала глубокую затяжку, и плечи опустились; взгляд ушёл куда-то сквозь меня, поглащенная своим разумом. Я стояла молча, закусив губу. Наверное, лучшим решением было бы сейчас уйти, дать ей переварить всё самостоятельно. Но я не могла. Мне хотелось помочь. Хоть чем-то. Хоть как-то. Хотелось порвать эту чёртову тетрадь, сжечь книгу и забыть про все, как о страшном сне. Хотелось, чтобы женщине напротив стало легче — хотя бы на один вдох. Я подняла взгляд. Пальцами нервно ковыряла ноготь, чувствуя, как воздух густеет ароматом мелиссы. Женщина прислонилась бедром к столу. Ткань брюк натянулась на напряжённых мышцах. Она подперла локоть рукой, коснулась кончиком губ сигареты и задержала взгляд. Не просто посмотрела — оценила, взвешивая, что именно она собирается со мной сделать. Я застыла в шаге от неё, не понимая, чего ожидать дальше. На секунду ее глаза перестали быть теми холодными, чернильными, словно ночь, которыми встречают приговоренных. Взгляд стал мягче… или мне прсто отчаянно хотелось так думать, цепляясь за малейшее подобие человеческого отношения. — Ты когда-нибудь задумывалась, — просто спросила она, — как бы сложилась твоя жизнь, если бы не было апокалипсиса? Я удивлённо пожала плечами. — Не знаю… продолжила бы работать на Сибирь. — Несмотря на всё то дерьмо, — она коротко усмехнулась, — которое ты тут раскопала? Не смеши меня, девочка. Профессор затянулась вновь. — Смогла бы смотреть мне ровно в глаза, зная, какими ужасными вещами я занимаюсь? — Вы считаете их ужасными? — Все так думают. Я скрестила руки на груди. — Разве вас когда-нибудь волновало, что о вас подумают? Она хмыкнула тихо. — Что я о вас подумаю, — уточнила я. Донован медленно, тускло, почти устало, улыбнулась. Я задумалась над её вопросом. — …наверное, знакомилась бы с новыми людьми. Получила бы второе высшее. Проводила больше времени с родными. Женщина отвела взгляд. — Как банально. Я проигнорировала тон. — Вы знали, что их можно было спасти? Предотвратить гибель? Может… — Можно было бы, а если бы да кабы и бла-бла-бла, — перебила она раздражённо. Профессор повернулась ко мне, взгляд стал острым, как нож. — Лэйн. То, что произошло, — не изменить. Как бы мы не желали. И не факт, что всё было бы так сладко, как ты мечтаешь. Она выдохнула дым, давая мне возможность сбежать. — Думаешь, они бы жили в этом мире счастливо? Думаешь, это бы изменило твоё предназначение? Она усмехнулась, но в улыбке дрогнула какая-то боль. — Чёртов Господь выбрал тебя. — … — А знаешь, что это значит? Я молчала. — Что бы ты ни делала, ты всё равно придёшь туда, куда он тебя уже поставил. Свободная воля — красивое слово. Иллюзия для тех, кто боится признать, что ими управляют. Она повернулась ко мне — спокойно, даже мягко, но взгляд был острый, как нож под рёбра. — Твои родные умерли не потому, что ты что-то не сделала, — сказала женщина, почти безэмоционально. — Они умерли, потому что мир так решил. Слова ударили точно под дых. Я даже не поняла, как выдохнула. — И если бы они жили, — продолжила она, — ты всё равно пришла бы ко мне. В этот ад. С этой книгой. С этой… своей больной головой. Она затянулась, выдыхая дым сквозь зубы — зло, устало, словно вкус табака был единственным, что держало её на поверхности. — Так что не романтизируй. Жизнь всё равно бы тебя догнала. Хочешь ты этого или нет. Мне показалось — последнее она сказала не мне. Себе. Донован смотрела куда-то мимо, словно воспоминания попытались прорваться через стены черепа. — Таких, как ты, мир сам выталкивает к разлому. Мой голос дрогнул: — А вас? Она чуть улыбнулась уголком губ. Словно ей понравилось, что я спросила. — А меня? — повторила она мягко. — Меня никуда выталкивать не нужно. Она сделала шаг — не ко мне, а внутрь себя, проваливаясь в собственную правду. — Я сама шагнула. Я моргнула, не понимая. — В смысле? Женщина отвернула лицо, выдыхая дым в сторону, прогоняя что-то лишнее, навязчиво грязное. — Я всегда была тем, что стоит по ту сторону, — произнесла она спокойно, почти ровно. — И апокалипсис… просто дал мне повод перестать притворяться. Голос был слишком мирным, чтобы быть нормальным. Ужасно мирным. — Нас с тобой различает одно, Лэйн, — продолжила, затянувшись. — Ты — жертва мира. А я — его следствие. По телу прошёл холод, охватывая каждую клеточку. Ее слова давили, касались ледяным объятием. — Это… звучит так, будто вы себя ненавидите, — сказала я тихо. Донован усмехнулась — пусто, коротко. Как человек, который давно разучился смеяться по-настоящему. — Ненавидеть себя — роскошь для людей, — сказала она. — А я такой роскоши не заслужила. Её взгляд опустился, мышцы на челюсти дрогнули. — Не все чудовища рождаются, — добавила профессор с негодованием. — Некоторых делают. Сердце болезненно сжалось, обливаясь кровью. — И вы правда считаете себя чудовищем? — спросила я еле слышно. Донован подняла прямо глаза, проверяя, сломается ли моя шея от этого взгляда. — А ты — нет? Лэйн, перестань делать вид, что ты обычная. Я сглотнула. Звук был слишком громким в тишине. — Я… не считаю себя чудовищем, — прошептала. — Ещё бы, — хмыкнула она. — Чудовища никогда не считают себя чудовищами. Они считают себя нужными. Женщина сделала шаг ближе — почти незаметно, но пространство между нами стало меньше. — Ты слышишь символы. Ты видишь то, что свело бы других с ума. Ты стояла около патологии и даже не осознала, что могла умереть. Я открыла рот — но слова куда-то исчезли. Профессор едва наклонилась вперёд, голос стал опасно тихим, почти… ласковым. — А знаешь, что в тебе самое страшное? Её глаза блеснули. — Я видела твоё лицо у разлома, — прошептала она. — Видела, как у тебя дрожали руки не от страха. А от восторга. Внутри всё рухнуло — я провалилась в собственную грудную клетку. Она затянулась, позволяя пламеню осветить серебро волос. — Не думай, что ты светлее меня, Лэйн, — сказала женщина, медленно выдыхая дым. — Ты принадлежишь этому дерьму. Так же, как и я. Ты просто ещё не дошла до того места, где перестаёшь себя узнавать. Женщина наклонилась ближе, дыша дымом и холодом, как сама зима. Пар скользнул по моей щеке, словно она провела пальцами. — В тебе есть одна неприятная особенность, — произнесла она доверительно, но каждое слово било в сердце, как шприц. — Ты пугающе талантлива, Лэйн. Я едва слышно сглотнула. Но и этого ей хватило для полного удовольтворения. Донован чуть сузила глаза, рассматривая меня внимательно, вскрывая взглядом. — Когда ты стоишь передо мной вот так, — продолжила она, — растерянная… дрожащая… с этой своей больной искрой в глазах… Она медленно провела языком по внутренней стороне зубов и губы растянулись в ядовитой, порочной улыбке. — Ты даже не представляешь, насколько… раздражающе тебя хочется, когда ты вот такая. Сердце ударило так резко, что я едва невольно не шагнула к ней. Грудь вздрогнула, колени стали ватными. И она это увидела. Конечно же, увидела. — Ага, — довольно выдохнула. — Вот теперь ты поняла. Она не отстранилась. Наоборот — осталась там же, на опасной границе между нами. Но главное — в её голосе впервые за весь разговор не было ни раздражения, ни злости. Только… признание. Выведенное из неё почти случайно.