Подари мне жизнь

      Темнота…       Она такая плотная, что кажется — дышит вместе с ним.       Чонгук медленно выныривает из небытия, как из глубокой воды, и сначала думает, что еще ночь. Но что-то не так. Веки тяжелые, опухшие, руки не слушаются, тело как будто не его.       Он не сразу понимает, где кончается сон и начинается боль.       Запах…       Теплый, густой, домашний — куриный бульон. Такой явственный, что желудок сжимается, сводит судорогами от боли.       Ему кажется, что он грезит. Ибо откуда здесь еда? Откуда этот аромат, если последние несколько дней он не видел ничего кроме каменного пола и холодных стен?       В горле дерет, во рту пересохло, губы потрескались и покрылись кровавыми корками.       Больно…       Он пытается вдохнуть глубже и вздрагивает. Бок жжет, ребра, словно сломанные, отдают болью.       На груди что-то тяжелое и теплое. Едва ощутимая вибрация.       Мурчание?       Кто это…?       — Я брежу… — губы едва шевелятся, голос хрипит, как ржавый металл.       Он пытается поднять руку — и удивительно, оков нет. Только вес собственного тела держит его прикованным к постели.       Пальцы дрожат, но слушаются.             Медленно, с огромным усилием он открывает один глаз.       Полоса света пробивается сквозь темноту, становится шире. Свет теплый, мягкий. Не как в камере. Не холодный.       И тогда он видит их…       Два глаза, два огромных зеленых шара, блестящих прямо напротив его лица.       Мгновенно сердце сжимается, дыхание перехватывает.       «Точно бред…» — думает он, стараясь снова закрыть глаза.       — …воды… — шепчет он чуть слышно.       И в тот же миг тяжесть на груди сдвигается. Что-то прыгает на пол – мягко, упруго.       И воздух разрезает громкий, раскатистый:       — РРРааушш!       Чонгук вздрагивает.       Тишина, потом снова тихое «Рраушш» и приближающиеся шаги.       Мир начинает возвращаться.       …Голос, мягкий, тихий, чуть знакомый раздался, как из-под толщи воды, но где-то совсем рядом:       — Слава Богу… ты, наконец-то, пришел в себя, сынок! Пей! Осторожно!       К его пересохшим губам прикоснулась соломинка. Кто-то поддержал ему голову — так осторожно, словно боялся нанести дополнительные страдания.       Он не видел лица, но голос и прикосновения казались знакомыми. Как и запах этого места — запах чистых простыней, сушеных трав и теплого дерева.       Чонгук вздохнул и припал к соломинке.       Вода скользнула по горлу, холодная, свежая, такая обычная — и в то же время божественная.       С каждым глотком, казалось, что жизнь возвращается в тело.       Каждая клетка, иссушенная жаждой и страхом, жадно впитывала эту влагу.       Ему даже показалось, что он слышит, как вода струями звенит внутри него.       — Медленнее, — прошептал голос. — Ты еще слаб.       Чонгук глотнул последний раз и тяжело опустил голову на подушку.             Мир качнулся, но больше не казался таким черным.       И вдруг что-то легкое коснулось его руки. Теплое. Живое. Бархатное. Потом — знакомое мурлыканье, вибрация, словно расходившаяся по всему телу, заставляя сердце биться немного спокойнее.       Он осторожно пошевелил пальцами и почувствовал, как горячее тело удобно устроилось у него на руке. Мягкий мех скользнул под пальцами, запах теплой шерсти и чего-то пряного заполнил грудь.       Воспоминания, словно капли дождя, стали стучать в висках, вызывая неоднозначные ощущения.       Комната с деревянными стенами. Мягкий свет из окна. Мурлыканье. И эти глаза. Большие, зеленые, беззастенчиво внимательные.       Он медленно открыл один глаз и увидел их снова.       — …Коро?!!! — прошептал он, едва слышно, будто боялся, что это исчезнет, ​​если скажет вслух.       Кот наклонил голову, будто что-то обдумывал, потом величественно потянулся и ткнулся носом в его ладонь.       Мурлыкание стало громче, и на губах Чонгука впервые за много дней появилась тень улыбки.       Живой…              — Ну вот, — раздался тихий, немного хрипловатый голос, — Коро скорее чем я тебя разбудил.       Чонгук вздрогнул. Голос ударил в память, словно колокольный звон. Он вроде бы знал его. Но, казалось, даже мысли в его голове не бегут, а ползут медленно, как улитки.       Потихоньку, усилием воли, он пытается поднять тяжелые, запухшие веки. Перед ним стоит мужчина значительно старше, с усталыми глазами и сединой на висках. Волосы взлохмачены, рубашка не застегнута на одну пуговицу, на рукавах пятна от йода или краски.       Но во взгляде такая искренняя теплота, что у Чонгука защемило где-то под ребрами.       — Вы… — прошептал он, язык был словно чужой во рту. — …Ли Вон?       —Ага. Узнал! И это уже хороший знак, — Ли Вон вздохнул и сел рядом, осторожно убрав одеяло с плеч и тела Чонгука, чтобы проверить перевязку на боку. — Ну, ты и испугал меня, парень. Я уже думал, не вытащу тебя.       Он говорил спокойно, почти привычно, но в его голосе чувствовалась осторожная тревога и сочувствие, которые он пытался скрыть под маской покоя.       — Сколько… — спросил Чонгук хрипло и сглотнул липкую слюну. — Сколько я… здесь?       — Два дня, — Ли Вон бросил короткий взгляд на кота. — А этот негодник вообще не отходил от тебя. Даже спать со мной отказался. Сторожил тебя.       Коро гордо мурлыкнул в ответ, словно подтверждая каждое слово.       — Я… — Чонгук попытался собрать мысли, но боль в боку заставила его снова сжать веки. — …Как я сюда попал?       Ли Вон на мгновение умолк. В его взгляде промелькнуло что-то настороженное, но он только вздохнул и ответил тихо:       — Потом поговорим. Сначала тебе нужно набраться сил.       Он взял миску с бульоном и поставил ее поближе.       — Я грел его уже трижды, надеясь, что ты проснешься. Теперь вот, наконец-то, дождался.       Чонгук медленно вдохнул аромат — запах куриного бульона, теплого, домашнего, такого родного.       Слезы, внезапно, навернулись на глаза.       — Вы… меня спасли? — прошептал он.       — Да нет…, — вздохнул Ли Вон и отвел глаза, взглянув с теплом на Коро. — Я просто пошел по зову того, кто тебя нашел.       Коро тихонько подтолкнул миску носом, и на лице Ли Вона появилась улыбка.       — Вот видишь? Даже сейчас он говорит, что пора обедать.       Запах теплого бульона заполнил комнату. Чонгук чуть приподнял голову, чувствуя, как Ли Вон подкладывает ему подушку под спину и удобно укладывает голову. Ложка коснулась губ, и горячая жидкость потекла в рот, обжигая горло — болезненно, но приятно. Он не помнил, когда в последний раз что-нибудь ел. И точно, никогда в жизни не ел ничего вкуснее…       Первая ложка — и желудок сжался от удивления.       Вторая — и в голове слегка посветлело.       На третьей — его усталое тело, казалось, наконец-то, сдалось теплу.       — Медленнее, сынок, — сказал Ли Вон, придерживая миску, чтобы не разлить. — Не торопись.       Альфа хотел что-то спросить, голос едва вырывался из пересохших губ:       — Как… я… сюда…       Но слова растворились в воздухе. Веки снова стали тяжелыми, дыхание выровнялось. Он почувствовал, как кто-то осторожно укрыл его одеялом, как что-то мягкое устроилось рядом, коснулось руки.       Мурр…              Коро… Тепло…. Безопасность…              Последнее, что он почувствовал, перед тем, как снова провалился в сон— нежная вибрация кошачьего тела у сердца и голос Ли Вона где-то совсем рядом, тихий, почти шепот: — Спи, парень. Здесь тебя никто не найдет.       …Чонгук проснулся от глухих голосов. Сначала они казались частью сна — далекими, словно из другого измерения. Но постепенно звуки приобрели четкость: шаги, приглушенный стук металла, запах антисептика и… кассии. Знакомый запах…       — Что случилось? Папа, ты меня до полусмерти напугал своим сообщением! «Приезжай срочно и возьми медикаменты, инструменты и капельницы!» — голос Хае-Джуна дрожал. — Кто это?       — Тише, — ответил Ли Вон. — Не кричи. Он спит… или почти спит.       Чонгук хотел подняться, но тело отозвалось болью. Бок жгло огнем, и из-под ребер разливался жар. Веки едва поднялись — размытые очертания комнаты, фигуры двух мужчин у кровати, знакомый деревянный стол, старый светильник... он был дома. В комнате, где когда-то жил.       — Матерь Божья... Это же... Чонгук? — голос Хае-Джуна задрожал. — Чонгук! Папа, он же… Что с ним случилось, кто его так…       — Не знаю, — покачал головой Ли Вон, вздыхая. — Я сам не поверил сперва. Три дня назад Коро поднял меня среди ночи. Мурчал, мяукал, не отставал, тянул к двери. Я думал, что-то произошло в сарае или с электричеством. А он вывел меня во двор, прямо под дождь.       Ли Вон замолчал на мгновение. Чонгук слышал, как мужчина тяжело вздыхает.       — У поворота лежал опрокинутый мотобайк. А под ним — он. Без сознания, холодный как лед. Я едва разглядел лицо сквозь дождь… и сердце упало. Его я не спутал бы ни с кем.       — И ты… принес его сюда? — тихо спросил Хае-Джун.       — А куда еще? — вздохнул отец. — Интуиция мне подсказывает, что ему нельзя в больницу. Я, еще когда он впервые здесь появился, подумал, что он от кого-то бежит. И я бы тебя не стал в это впутывать. Не хотел. Но… смотрю рана снова воспалилась… Надо прочистить, иначе будет сепсис.       Чонгук слышал, как шуршит металл, как открывается аптечка.             Прикосновение к коже — холодное, но осторожное. Он вздрогнул от боли, когда лезвие коснулось раны.       — Тихо, — прошептал Хае-Джун, наклоняясь поближе. – Потерпи, Чонгук. Теперь станет легче. Тихо… не говори ничего. Ты дома…       Коро, который все это время сидел на тумбе, тихо мурлыкал, словно подтверждая — все хорошо.       Рана была обработана, свежая повязка блестела от мази. В комнате пахло йодом, теплым бульоном и не утихающим за окном дождем. Ли Вон пошел готовить отвар и сменить воду коту, оставив их вдвоем.       Хае-Джун сидел на краю кровати, молчал и наблюдал, как грудь Чонгука медленно поднимается под одеялом. Чонгук выглядел чуть более живым, но таким истощенным, что даже дыхание давалось с усилием. На скулах темные пятна, губы потрескавшиеся, на руках царапины и синяки.       — Не двигайся, — тихо сказал Хае-Джун, когда Чонгук попытался встать. — Тебе нужно еще отдохнуть.       — Сколько… я здесь? — голос его был хриплым и очень слабым.       — Третий день. Ты был в горячке. Мой отец едва тебя вытащил из этого состояния. Если бы не Коро, ты бы, наверное… — он прервал фразу, потому что даже произносить конец не мог.       Чонгук закрыл глаза, пытаясь сложить пазл в голове. Все путалось: дождь, огонь, дым, удары, боль…        И потом — голос, который сказал «беги». Чей это был голос?       — Ты помнишь, что произошло? — тихо спросил Хае-Джун, вглядываясь в его лицо.       Чонгук медленно покачал головой.       — Только… свет. И тьма. И… кто-то сказал, чтобы я убегал. Кто помог мне вырваться? Я помню запах бензина… потом дорога… а дальше — ничего.       — Тебя били? — спросил Хае-Джун тихо.       Чонгук не ответил. Только сжал пальцы, и Хае-Джун увидел, как на тыльной стороне ладони выступили сосуды от напряжения.       — Я видел их лица, — прошептал он. — Они хотели узнать, где он.       — Кто? — Хае-Джун наклонился ближе.       Чонгук поднял глаза. Даже сейчас, сквозь боль и усталость, в них светился тот самый фанатичный огонь, который Хае-Джун видел в нем когда-то.       — Тае. Мой Тае…       Имя повисло в воздухе, как туча перед грозой.       Хае-Джун задумался. В этих двух словах было столько боли и нежности, что сердце сжалось.       — Он... жив? — тихо спросил он.       Чонгук закрыл глаза, и на губах промелькнуло что-то похожее на улыбку.       — Думаю, да… Если нет… я не знал бы за что цепляться в этой жизни…       Хае-Джун сглотнул. У него было множество вопросов, но он не решался их задавать. Ему казалось, что любое слово может разорвать тонкую нить доверия между ними.       Он просто сел рядом, коснулся рукой его плеча.       — Сейчас ты в безопасности. Пока.       — «Пока»... — повторил Чонгук тихо, словно с горькой иронией. — Хорошие слова. Но в этом мире — «пока» — это единственное, что у нас остается. – И он снова закрыл глаза.       Коро перепрыгнул через кровать и свернулся клубком у его ноги, тихо мурлыкая, словно пытался усыпить не только его, но и саму тревогу, разлившуюся в комнате.       Чонгук снова провалился в сон.              — Ты сказал, что он бредил? — тихо переспросил Хае-Джун отца, не отрывая взгляда от очередного флакона, который подсоединял к капельнице.       — Да, — кивнул Ли Вон. — В первую ночь постоянно.       — И что он говорил?       — Я не все понимал. Кажется… «Комитет», «Тае»... и еще что-то о коде, каких-то воспоминаниях.       — Ты уверен? — голос Хае-Джуна стал жестким.       — Я же не глухой, сынок. Сам слышал.       На мгновение в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным капанием капель с флакона и тихим мурлыканием Коро. Хае-Джун выпрямился, прижал ладонь ко лбу и лицо его побледнело.       — Если он вспоминал Комитет… — он не закончил фразу. — Отец, это очень плохо. Вероятно, они вышли на след Тае и схватили Чонгука. Комитет… Чертов Комитет… Это очень опасно!       — Я догадывался, — ответил Ли Вон. — Но ведь я не мог оставить его умирать на улице.       — Конечно не мог! Это же ты! Теперь уже поздно об этом думать, — тихо сказал Хае-Джун и посмотрел на окно, сквозь которое пробивался осенний свет. — Главное, чтобы никто не знал, что он здесь. Даже соседи.       — Я никому не говорил, — ответил Ли Вон. — И байк я спрятал в гараже, под брезентом.       — Хорошо, — Хае-Джун кивнул. — Мы уберем все, что может привести их сюда. Ты уверен, что у него не было с собой ничего?       Ли Вон покачал головой.       Они замолчали.       Где-то за окном капал дождь, уже не такой злой, как в ту ночь, но порывы ветра снова и снова напоминали об опасности.       К вечеру температура у Чонгука снизилась. Кожа, еще утром горячая, стала прохладной, и дыхание выровнялось.       Хае-Джун сидел рядом, следя за показателями и капельницей, когда парень начал шевелиться.       — Осторожно, не двигайся резко, — сказал он ласково.       Чонгук открыл глаза. Взгляд был мутный, но в нем уже появлялось сознание. Он хлопнул опухшими веками, медленно поворачивая голову.       — Ты же… вроде не говорил мне, что ты врач?       — С вами еще не такому научишься. — усмехнулся Хае-Джун. – Ты дома. В безопасности.       Чонгук пытался что-нибудь вспомнить. В голове вместе с болью вспыхивали обломки воспоминаний: мокрый асфальт, фары, голоса, удары, чей-то крик. И лицо… знакомое, почти родное.       — Тае... — вырвалось шепотом.       — Что? — настороженно спросил Хае-Джун.       Чонгук закрыл глаза, губы дрожали.       — Я… должен его найти… он… — он попытался подняться, но не успел закончить — боль в боку скрутила его, и все потемнело.       …Воспоминания приходили к Чонгуку отрывками сна….       Ему показалось, что мир сначала качается, а потом распадается на части, как старая пленка, рассыпающаяся в руках от прикосновения.             Голоса.             Крик.       Снова те же холодные руки, запах металла, глухой звук удара — и тьма, растворяющаяся под веками.       Чонгук тяжело дышал. В висках пульсировало, словно кто-то вбивал гвозди в голову. Перед глазами вспыхивали картинки — стол, белый свет ламп, кожа на запястьях, растерзанная кандалами...       …Кто-то стоял рядом.       — Ты снова молчишь, — слышен знакомый холодный голос. — Думаешь, мы не найдем его без тебя?       Он не отвечал. Просто смотрел в потолок, где отражение света напоминало чье-то лицо. Может быть, Тае?       А потом… звук удара.       И еще один.       И запах крови – своей, теплой, соленой.       …Дальше… что-то изменилось…. Сирена. Где-то очень близко, почти оглушительно. Хаос…В воздухе запах дыма, жженой пластмассы. Кто-то кричал:       — Эвакуация! Всем немедленно выйти!       А потом — грохот.       Что-то упало, глухо ударившись о пол. Тело. Он видел ногу в черном берце... соскользнувшую с рации руку…       И среди этого хаоса — взгляд…       Два черных, глубоких, как ночь, зрачка. Взгляд с состраданием и болью… в самую душу, от которого остановилось сердце.       Он не знал, кто это. Но почувствовал — это свой…       Склонившийся над ним, был одет в черное, лицо закрыто маской. Глаза — единственное, что оставалось живым, настоящим.       — Тихо, — коротко сказал незнакомец приятным бархатным голосом. — Можешь двигаться?       Чонгук только хрипло засмеялся и показал на кандалы:       — Как видишь… нет…       Тогда незнакомец нашел ключи, открыл цепи, одним движением поднял его на плечи.       — Держись. Нам нужно уйти отсюда.       — Есть… трекер… – прошептал Чонгук ему на ухо. – В боку… Справа…       Незнакомец замер. Потом с глухим проклятием выругался, усадил его обратно на стул и вытащил что-то блестящее, похожее на нож.       — Прости. Придется терпеть.       Боль пронзила резко — жгучая, ослепительная. Чонгук сжал зубы, чтобы не закричать, но все равно вырвался стон.       Кровь теплой струей потекла по коже. Он почувствовал, как что-то металлическое с треском падает на пол, и в тот же миг мир растворился во тьме...       …Он открыл глаза от резкого порыва холодного воздуха. Сидел прямо на асфальте у каких-то дверей. Веки слипались от крови, тело гудело болью. Возле него копался его спаситель в черной маске.       Горящие вспышки сигнализации отражались в его глазах — черных, как ночь.       — Пришел в себя? — тихо спросил он. — Времени маловато. Надо уходить.       Он поднял Чонгука под руки и прижал к стене, чтобы тот мог хоть как-то держаться на ногах.       — Слушай внимательно! За углом, метрах в двадцати, стоит мотоцикл. Ключ в замке зажигания. Уезжай отсюда, как можно скорее!       — Куда… — прошептал Чонгук. Голос сорвался.       — В безопасное место. Главное — подальше отсюда. Спрячься. И не появляйся, пока не поймешь, кто друг, а кто враг. Никому не звони, никому не пиши — каждое твое движение в прошлую жизнь — наведет их на твой след. Затаись!       Он вынул шприц. Прозрачная жидкость сверкнула в свете вспышек пожарной сигнализации.       — Это поможет. Где-то на час. Даст силы и снимет боль, — короткая пауза. — Потом все вернется, так что не теряй времени.       Игла больно прошла сквозь кожу. Волна жара прокатилась по телу.       Чонгук проглотил воздух и, тяжело дыша, прошептал:       — Тае… Что с ним?       Незнакомец замер и медленно обернулся:       — Ты действительно готов был отдать жизнь за какой-то искусственный интеллект? За иллюзию жизни? За того, кого нет в реальном мире?       — Он есть… Он — мой Тае… Он есть!, — и в глазах альфы отразилась такая буря чувств, что незнакомец отвернулся.       — Он сбежал, — сказал наконец незнакомец. — Сбежал в безопасное место. Иди. Спасай свою жизнь. Если попадешь в полицию, или снова в их руки — тебя не станет.       Он отступил назад в тень, и на мгновение их глаза встретились снова.       Взгляд короткий, но в нем было что-то… такое до боли знакомое.       Затем мужчина исчез, словно растворился в дыму.       Чонгук стоял, опираясь о стену. Сердце билось в висках. Он едва держался на ногах, но заставил себя сделать шаг. Один. Второй. Каждый отдавался болью в боку.       Он нашел мотоцикл. Сел. Руки дрожали. Ветер бил в лицо, когда он тронулся. Мокрая дорога сверкала под фарами. Капли дождя ударяли по коже, смешиваясь со слезами. Он не знал, куда едет. Просто держал руль и дышал — раз за разом, словно только это держало его в сознании.       Где-то в глубине памяти теплилось одно чувство — тепло.       Дом.       Запах зеленого чая.       Голос, который когда-то сказал: «Если станет совсем тяжело, приходи»...       Он не думал, не планировал. Только ехал.       А потом — резкая боль, вернувшаяся, как росчерк лезвия. Руки ослабли. Руль ускользнул. Мир слился в один блестящий поток — свет фар, мокрый асфальт, звук удара…             Тьма…       Хае-Джун наклонился, проверил пульс, вздохнул с облегчением.       — Еще слаб. Но он держится.       Ли Вон поставил рядом чашку с горячим отваром и посмотрел на сына.       — Думаешь, нам следует сообщить кому-нибудь из его друзей?       — Нет, — резко ответил Хае-Джун. – Пока нет. Если он действительно связан с Комитетом, нельзя сейчас светиться...       Тогда что мы делаем?       Хае-Джун взглянул на спящего альфу, который тихо постанывал во сне.       — Мы подождем, пока он вспомнит все сам. И тогда решим, кого спасать — его, себя или всех нас вместе.