Подари мне жизнь

      В квартире Чонгука закрыты жалюзи и полумрак, хотя за окнами сияет красками солнечный день. Тишину внутри нарушает только судорожное дыхание и всхлипы.              Уже двое суток, как от Чонгука никаких известий…              Чимин сидит в углу дивана, прижав подушку к себе. Его глаза распухли настолько, что, кажется, он плакал часами, не останавливаясь ни на миг. Волосы спутаны, щеки пылают от стыда и соли, дрожащие губы растрескались от слез. Тело вздрагивает – то ли от боли внизу живота, то ли от разрывающих душу волн горького отчаяния.              Запах корицы стоит такой густой, что просачивается в каждый уголок дома – пряный, горячий, беззащитный. В коридоре, за дверью, Хосок уже почти час молча стоит, прижавшись лбом к стене. Его руки судорожно сжимают ручку двери, а губы шепчут лишь одно:       «Чимин... пожалуйста, открой... Ну, открой же»              Он набирает номер – снова...       И снова…       Без ответа.              Запах корицы резкий, почти удушающий. Он растворяет воздух, проникает в кожу, разжигает где-то глубоко в сердце первобытный страх – что-то не так. Очень не так. И он больше не может ждать.              – Прости меня, Чонгук… – шепчет Хосок, касаясь клавиатуры на дверях.              Код? Конечно, он помнит код. Уже много лет у них не было тайн друг от друга. Пальцы сами набирают знакомые цифры. Дверь щелкает, и Хосок заходит в квартиру.       Как когда-то...       Так, будто все еще...       друг.              Но сейчас он просто тот, кто не выдержал молчания.              В комнате темно, только тусклый свет из кухни очерчивает фигуру омеги на диване.              Чимин свернулся калачиком, сжимая подушку у живота, что-то тихо шепчет сам себе – слова теряются в судорожном рыдании.       Больно.       Ему больно.       Но не только телу – душа разбита напрочь. в дребезги..              Хосок замирает.              Внутри у него все сжимается, и лицо искажается, как от судороги. Взгляд не может оторваться от лица омеги – такой хрупкий, такой нежный…        Его Чимин.       Его…              – Чимини… – Шепчет он, тихонько подходя к дивану. – Я здесь. Я не коснусь. Я просто… помогу, хорошо?              Чимин не отвечает. Лишь слегка дрожит, закрыв глаза.       Его запах – опьяняющий, насыщенный, смесь страха, стыда и корицы – ударяет Хосоку в грудь волной. И возбуждение, дикое, инстинктивное, уже пылает где-то внутри, обжигает. Но он сжимает кулаки.              «Только не сейчас. Не с ним. Не когда ему так больно в душе. Я…»              Хосок быстро находит в шкафчике старую грелку – он помнит, где Чонгук ее держал. Набирает теплую воду. Приседает рядом. Убирает руки так осторожно, словно касается крыльев.              – Можно? – еле слышно.              Никакого ответа. Только едва заметный кивок головы, и слеза, падающая с ресниц.              Хосок кладет грелку к животу омеги, держит руку поверх – через ткань, проверяет, не горячо ли. Чимин вздрагивает, но не отстраняется.              «Он доверился… даже в этом состоянии. Как же хочется его обнять…Хоть на мгновение...»              У Хосока перехватывает дыхание. Его глаза полны боли, сострадания и жажды. Его инстинкты бушуют от запаха, требуют близости, тела, движения. Но сердце… сердце хочет только одного, чтобы Чимину стало легче, чтобы он не чувствовал ни физической боли, ни боли в душе.              Он не решается остаться дольше. Чувствует, как его тело реагирует – пульсирует, напрягается, как изнутри кричит гон, возбужденный запахом омеги.              «Чертовая плоть. Только попробуй…»              Он бросает еще один взгляд на свернутую фигуру Чимина. Рыхлые губы, искусанные зубами. Щечки в слезах. Дрожащее коралловое ушко прячется в волосах. Конечно он знает, как можно помочь омеге снять эту физическую боль. Конечно, он делал это много раз с другими омегами, поддавшись инстинкту, да и сам получал удовольствие. Но…              «Это Чимин. Не какая-нибудь омега из списка. Это он. И я не имею права даже мечтать о большем… по крайней мере, не сейчас»              Он поднимается и выходит, почти бежит из квартиры, жадно хватая воздух.              На улице яркий день. Хосок заходит в аптеку и его возбуждающий запах дымчатого бурбона с апельсиновой цедрой наполняет помещение. Несколько омег, как зачарованные, оборачиваются на этот запах и замирают, удивленно глядя на стройного, подтянутого красавчика- альфу, который ищет средство... для снятия боли во время течки омег. Продавщица что-то спрашивает, он отвечает сквозь сжатые зубы, рассчитывается за лекарства, и губами шепчет молитвы, ругая сам себя, что не может оставаться холоднее, не может совладеть со своим желанием.              А в голове всплывает мысль:              «Чимин… мой маленький, теплый, разбитый омега. Я не могу тебя сейчас коснуться. Но я никогда не оставлю тебя…»              Хосок возвращается из аптеки примерно через час. В холле царит тишина, но не успокаивающая – тревожная.              Альфа входит в комнату, ставит пакет на пол и замирает.              Чимин лежит на кровати, свернувшись в крохотный клубочек, как ребенок, потерявшийся среди взрослого мира. Его лицо, припухшее от слез, кажется хрупким и беззащитным, щечки еще влажные, губы слегка дрожат во сне, будто душа все еще не может смириться с реальностью даже в сновидениях.              Запах корицы витает в воздухе – густой, сладкий, но теперь в нем было что-то надломленное, болезненное. Он как будто слился с печалью. И в этом аромате альфа тонет... Его собственный запах – насыщенный, как ночной бурбон – встретился с этой сломленной корицей, как жаждущая земля встречает теплый весенний дождь.       Это было опасно...       Это было неизбежно.              Хосок сел на край кровати, не касаясь, только смотрел на спящего Чимина. Его длинные ресницы слегка дрожали, спутанные волосы падали на лоб, а маленькая ручка нежно прижималась к щечке. И что-то в этом щемящем образе заставляло его сердце сжиматься – так хотелось любить этого парня, целовать до безумия, защищать и беречь.              Но почему же тогда это чувство казалось таким запретным?              Когда дружеские чувства, которые так долго связывали его с Чонгуком, превратились в соперничество?              Когда аромат этой «булочки с корицей» начал переворачивать его мир вверх ногами?              Воспоминания, как дым, всплывали одни за другими.              Вот он сидел в комнате с системой видеонаблюдения и смотрел, как Чимин оставался после тренировок, танцевал допоздна, оттачивая каждое движение. Хосок видел все ошибки, которые Чимин совершал, но сдерживал себя и не шел в зал подсказать, потому, что в его душе уже начинало что-то дрожать. Что-то, что не имело ничего общего с простой заботой об ученике.              Потом…Потом он сам стал оставаться с ним в зале, поздно ночью, в тишине и пустоте, где только двое и музыка – и это время стало самым дорогим. С того момента, даже запах корицы из киоска на улице, вызывал у Хосока едва сдерживаемое желание. Будто этот аромат был закодирован в его сердце и напоминал о Чимине.              Вот они отрабатывают новый номер с сальто. Хосок сгибал ноги в коленях и падал спиной на паркет, и Чимин прыгал через него. Страх сжимал сердце Хосока, но Чимин произнес тихо:              «Хен, просто упади на пол и закрой глаза. Доверься мне».              Хосок так и сделал – закрыл глаза, чувствуя тепло и дуновение ветра над своим телом. Затем просматривал видео, чтобы улучшить технику. Дыхание замирало, а сердце переставало биться.              Еще воспоминание… то… важное… когда он впервые открыл глаза. И перед ним, совсем близко, как в замедленной съемке, проплыло лицо Чимина, широко распахнутые глаза, россыпь его волос и та улыбка… Всего мгновение, но Хосок провалился в эти глаза… навсегда. И именно этот момент, когда дружба превратилась в нечто большее, стал началом той внутренней борьбы, которую он не мог больше скрывать.              Воспоминания жгли его сознание.              Как на экране большого кино-танцзал, пусто, только они двое. Музыка давно умолкла, но их тела продолжали движение. Они повторяли номер под счет. Каждое прикосновение – искра. Каждый взгляд – взрыв. Омега был в самом чувствительном периоде перед течкой, и воздух вокруг него будто светился.              Тогда Хосок и почувствовал его запах полностью – не просто корицу, а ее истинную сущность. Это была влажная, теплая корица, смешанная с медовыми сливками и легким мускусом. Запах обольщения, покорности и бунта одновременно. Он держал альфу на пределе, заставлял глотать воздух как воду, втягивать его в легкие жадно, до боли.              Тело Чимина, гибкое и плавное, обвивалось вокруг него во время танца. Его руки скользили по спине Хосока, движения стали уже не техникой, а желанием. Они пробовали сложную поддержку и оказались так близко, что их носы коснулись.              – Хен… – шепот Чимина был трепетным и опасным.              Глаза их встретились. Тишина между ними внезапно стала громче любой музыки. Сердца бились в унисон, а мозг... мозг Хосока молчал. Он не анализировал. Альфа просто закрыл глаза – и их губы встретились...              Сначала это было прикосновение – робкое, как пробуждение. Но потом все взорвалось. Сердце альфы раскатилось по паркету хрустальными осколками… Чимин ответил… и в этом поцелуе было столько отчаяния, жажды, запретного желания, что Хосок забыл обо всем на свете! Забыл, кто он и где он, забыл о Чонгуке, забыл обо всем, кроме этого огня, растекавшегося горячей волной и заставлявшего пылать изнутри.              Они упали на паркет, и все стало нечетким. Одежда исчезла между движениями и объятиями. Запах кожи, дыхание – все смешалось в бешеном танце тел. Нежность с дикостью в каждом поцелуе, в каждом укусе, в каждом стоне. Это были не просто секс – это был надрыв, крик, звон тишины, как вспышка, как взрыв сверхновой, как сумасшествие…              А потом… в дверях появился Чонгук…              Теперь, глядя на спящего Чимина, Хосок чувствовал, как все это пылает в нем снова. Но вместе с тем – стыд, вина, страх. Он не имел права. Не должен был.              Но желал! Желал его так, как никогда еще ничего не желал в своей жизни.              Хосок поднялся, осторожно поменял грелку у живота омеги, убрал тонкие пряди золотистых волос с заплаканных щечек, тихо выдохнув:                     – Прости, малыш… ты не виноват… все будет хорошо.