Storming Arlong Park

Вокруг темно, холодно и больно. Она хочет Беллмере и Ноджико. Она хочет вернуться в Кокояши. Но не в Кокояши сейчас, она хочет вернуться на пять лет назад и свернуться калачиком на коленях у мамы, извиниться и сказать ей, что будет хорошей, будет улыбаться и никогда больше не будет жаловаться, даже если ей придется носить вещи Ноджико и есть рис каждый день недели. Но она не может. И, в любом случае, это не было бы правдой. Она не хорошая. Она воровка, и она часть команды Арлонга, и все её ненавидят за это. Хотя она больше не жалуется. Она не говорит ни слова, когда люди, которых она знает всю свою жизнь, отказываются с ней разговаривать, или когда Арлонг заставляет ее работать до тех пор, пока у нее не начинают кровоточить руки. И она немного плачет, но только когда люди не смотрят! Это должно что-то значить, верно? Что-то тычет ее в бок, и Нами хочет отмахнуться, но понимает, что не может пошевелить руками. Она изо всех сил пытается встать, но все, что ей удается, это закашляться. И кашлять больно. У неё такое ощущение, как будто ее легкие и горло горят! Потом становится ещё хуже. Что-то продолжает давить на ее ребра. Все сильнее и сильнее, и это мучительно. Она стонет и пытается извернуться, но, что бы это ни было, оно не отступает, и Нами недостаточно сильна, чтобы оттолкнуть это. Она умирает? Ей кажется, что может быть. Часть ее хочет умереть. Тогда ей не придется больше работать, верно? И, может быть, она даже увидит Беллмере! Но тогда Ноджико останется одна, и у Кокояши не останется надежды. Поэтому, она не может умереть. Она должна бороться дальше! Она заставляет себя бодрствовать, уйти от того, что причиняет ей боль. Что-то ещё сильнее давит ей на рёбра, а затем ее вырывает, кажется, половиной моря. В ее ухе слышен голос, говорящий ей, что у нее все хорошо и что она сильная, и Нами хочет высмеять его. Как она должна поверить настолько дрожащему голосу?! Голос помогает ей сесть прямо, чтобы она могла закончить выплёскивать свои внутренности на песок. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает голос. Как, по его мнению, она себя чувствует? «Как смерть». Может быть, этот голос принадлежит Смерти, Дэйви Джонсу, как называют его некоторые пираты. Может быть, он здесь, чтобы забрать ее к Беллмере, в конце концов. — У тебя все будет хорошо, — говорит ей голос, и Нами определяет ложь, когда слышит ее. — Я отведу тебя к врачам, которых я знаю, они позаботятся о тебе. Это наконец-то достаточно пробуждает ее, чтобы на секунду задуматься. — Никаких врачей. Они дорогие. Ее хватка руки непроизвольно сжимается, и к ее огромному облегчению она чувствует, что деньги всё ещё у неё. — Это не так, клянусь. Они никогда не берут плату с людей, которые не могут себе этого позволить. И если тебе нужно время, чтобы заплатить… Люди всегда берут плату, даже если не всегда требуют денег. И Нами уже работает над погашением одного давнего долга, она не может позволить себе еще один. — Никаких врачей, — повторяет она и, наконец, позволяет тьме унести ее. После этого все как в тумане. Есть звуки, ощущения и даже какие-то вспышки света, но Нами не может их различить. А ещё есть Голос, всегда присутствующий рядом, всегда дрожащий, всегда говорящий ей, что все будет хорошо. Ей больше не холодно. Теперь жарко. Так жарко. Она потеет и ей дискомфортно, и она хочет сбросить чертово одеяло, но Голос все время натягивает его обратно и говорит ей, что она простудится без него. Простудится? Как она может простудиться, когда ей кажется, что она внутри вулкана? Она поднимает руку, чтобы отмахнуться от Голоса, и сталкивается с длинным носом. Нами замирает. Она знает только одного человека с таким длинным носом, как этот, и на секунду ей становится совершенно холодно, несмотря на жару. Почему он здесь? Хочет ли он, чтобы Нами нарисовала ему карту? Она пытается встать, но рука на ее плече останавливает ее. — Осторожно, — говорит Голос. — Я думаю, у тебя рёбра сломаны. — Но карты, — говорит Нами. — Я могу работать. Я обещаю, я могу. Я все еще полезна. Просто позвольте мне встать и… — Ни в коем случае, — протестует Голос. — Ты сейчас не будешь делать ничего, кроме отдыха. — Но он… — Он должен возмутиться, понимает она. Арлонг никогда не держал язык за зубами. — Здесь только мы, — обещает Голос. — Что бы это ни было, это может подождать. Оно уже ждало пять лет, хочет проворчать Нами. Тем не менее, она поднимает руку и осторожно тянется к Носу снова. Нос позволяет ей прикоснуться к нему. Он гладкий, а не острый. Круглый, а не треугольный. Теплый, а не липкий. Мягкий, а не чешуйчатый. Это не нос Арлонга, это нос Голоса. Это хороший нос, решает Нами, прежде чем позволить себе снова заснуть.