Призрак

***

Звук, который издавало тело Руслана, был нечеловеческим — хриплый вопль, захлебывающийся собственной слюной, и глухой, монотонный стук головы об асфальт. Даня отполз, упираясь ладонями в ледяную грязь, не в силах оторвать взгляд. Чья-то рука грубо потянула его за плечо. — Мужик, подвинься, дай врачам работать! Мир вокруг превратился в кашу из чужих голосов, мигающих синих и красных огней, и резких, профессиональных команд. Двое медиков в синей форме уже склонились над парнем, фиксируя его голову, вводя что-то в вену. Даня видел, как тело перестало биться в судорогах и обмякло, став еще более безжизненным, чем до этого. Он схватился за голову, встал с асфальта и побрёл обратно к автомобилю, в надежде забыть этот неописуемый ужас и успокоить сердце, которое так бешено колотилось на фоне стресса. Он даже не в силах был вызвать скорую и ГИБДД. То, что медики и сотрудники правоохранительных органов оказались на месте, было лишь заслугой случайных зевак и прохожих. К нему подошел мужчина в полицейской форме, его лицо было бесстрастным и уставшим от ночных вызовов. — Вы водитель? — голос прозвучал громко, перекрывая шум мотора работающей скорой. Даня лишь кивнул, не в силах разжать зубы. — Алкоголь употребляли? Покажите документы. Кашин на автомате полез в карман за кошельком. Его пальцы не слушались, были ватными. — Его... толкнули, — выдохнул он, глядя куда-то мимо инспектора, на то, как парня грузят в санитарную машину. — Он не сам выбежал... Там компания... Инспектор что-то записал в блокнот, не меняясь в лице. — Приметы можете дать? — Тёмные куртки... спортивные... один в красной шапке... — он пытался собрать в голове размытые картинки, но воспоминания плыли, словно калейдоскоп. — Простите, я просто в шоке до сих пор, ничего особо сказать не могу. — Понял. Версию проверим. Свидетели есть? — инспектор окинул взглядом редеющую толпу. В ответ — молчание. Никто не хотел связываться. В этот момент дверь скорой помощи с грохотом закрылась. Машина, просигналив мигалкой, тронулась с места. Даня инстинктивно сделал шаг к своему авто. — Стоять, вы куда? — голос инспектора прозвучал, как удар хлыста. — Я... за ним. В больницу, — протестующе и удивлённо сказал Даня. В его картине мира узнать о состоянии человека, которого он сейчас сбил, было первоочередным вопросом. — Никуда вы не поедете. Оставайтесь на месте. Процедура осмотра не закончена. Вас позже допросят формально. Это было как обухом по голове. Он должен был оставаться здесь, составлять схемы и давать показания, пока тот парень, чье имя он даже не знал, возможно, умирал в больнице. Он был прикован к месту своего преступления ненавистной, бюрократической процедурой. Осознав, что эта адская государственная машина работает явно не на его стороне, он выдохнул скопившееся напряжение и отошел к обочине, доставая пачку сигарет. Просто закурил и смотрел, как сотрудники ДПС суетились вокруг его автомобиля, буднично перекидываясь рабочими фразами и параллельно измеряя тормозной путь. Тот же сотрудник, который проводил первичный опрос, связавшись с кем-то по рации, деловито подошел к Даниле и через несколько минут кивнул в сторону автомобиля. — Вовремя вы среагировали, могло быть куда хуже… — задумчиво кивнул он, тут же шмыгая носом и переключаясь на рабочий лад. — Так! — инспектор достает одноразовый мундштук, вскрывает его при подозреваемом и вставляет в алкотестер. — Гражданин Кашин, предлагаю пройти освидетельствование. Выдыхайте в трубку. Что в случае отказа будет, знаете? — Да. — сухо и коротко кивает он, а затем молча, с каменным лицом, делает глубокий выдох. Прибор издает пронзительный писк. «Сейчас это докажет, что я не пьян. Это единственное, что я могу сейчас контролировать» В тот же миг на экране появляются нули. Даня выдохнул с облегчением, словно уже и сам был не до конца уверен в своей трезвости. Инспектор, довольно кивнув, механически пишет от руки акт освидетельствования, где фиксирует отрицательный результат. Даня его подписывает. И это был первый четкий, официальный акт, который отделяет его от этого хаоса. Это момент, когда система впервые за ночь говорит ему: «С этой частью ты чист». Но это не приносит облегчения, а лишь подчеркивает, что настоящая вина — не в алкоголе, а в той секунде, когда он отвлёкся. Вокруг было шумно, но внутри Дани стояла оглушительная тишина. Он смотрел на темное пятно на асфальте, где только что лежало тело, и на пустое место, куда уехала скорая. Он был свободен. Но это была свобода человека, запертого в клетке собственной вины и ожидания. Ад только начинался.

***

Добравшись до центральной городской больницы, он минут десять сидел в машине и смотрел прямо перед собой, сквозь разбитое лобовое стекло. Так ездить нельзя. Он понимал это и уже мысленно прикидывал, к какому дилеру завтра обратиться по части замены и сколько примерно это выйдет по деньгам. Такие мысли, простые, понятные, неплохо отвлекали его от суровой реальности. Ведь в обычной жизни Даня привык держать всё под контролем, но не как конченый педант, нет. Он знал во всём меру. Держал людей на расстоянии, и для каждого эта дистанция была своей — даже Арину, с которой они встречались почти год, он так и не пустил дальше порога своей души, оставляя отношения в зоне комфортного, но безопасного одиночества. Кашин всегда выглядел опрятно, чуть ли не с иголочки. Его повседневный образ — тёмные, свободные джинсы, обычная базовая футболка без принта, иногда наспех накинутая сверху рубашка нараспашку. Он контролировал всё и всегда, при первой же возможности. Работал в IT-компании системным аналитиком — идеальная профессия для его склада ума. Его мир состоял из логических схем, строгих требований и выявления ошибок в чужих алгоритмах. Он был тем, кто превращал хаотичные хотелки заказчиков в безупречные, работающие инструкции для программистов. Он был переводчиком с языка человеческого бардака на язык безупречной цифровой логики. А сейчас его собственный внутренний алгоритм дал сбой. Мозг, заточенный на поиск и исправление ошибок, снова и снова прокручивал один и тот же ролик: звонок Арины, её плач, его собственная ярость, отброшенный телефон... и затем — тот самый момент. Тот самый баг в его собственной системе, стоивший парню на асфальте, возможно, жизни. Он вышел из машины и побрёл к входу в больницу, чувствуя себя не аналитиком, а всего лишь сбойной строкой кода в огромной, безразличной программе. Как и следовало ожидать, медработники не пустили его в реанимацию. Никакой информации ожидать, видимо, не следовало, и сжавшись, он упал на протёртую лавочку в коридоре. Просто безмолвно уронил лицо в трясущиеся руки и сидел. Ждал, непонятно чего, неизвестно какого чуда или случая. Он не плакал, просто молча обрабатывал информацию и прикидывал варианты. Данила не знал, сколько именно времени просидел в ночной, пустующей больнице под монотонный гул потолочных ламп, которые светили ледяным, холодным светом. В какой-то момент к нему аккуратно подсела заспанная, молодая медсестра, явно вымотанная после очередного ночного дежурства. Она коротко и ненарочно, прокашлялась, тем самым обратив на себя внимание. Рыжеволосый тут же оклемался, переведя вопросительный, заспанный взгляд в её сторону. Перед ним сидела та самая девушка, которая стояла рядом с, по всей видимости, главным врачом и не давала прохода к больному. Видимо, сжалилась. — Здравствуйте? — зачем-то повторно поприветствовал её он, тут же очухавшись и осознав свою сонную, нервную оплошность. Просто отмахнулся, отведя взгляд. — Здоровались. — уже более разряженно, чем при первичном диалоге, подтвердила очевидный факт она. — Я к нему не пущу, не имею права… — Знаю. — перебил он ее на полуслове. — Вы уже говорили. — Да, но могу рассказать. — свела брови на переносице она, явно недовольная таким хамским поведением. Хотя через пару секунд её лицо переменилось на более понимающее. Когда работаешь с людьми, важно быть отходчивым. — Надо? Он тяжело вздохнул и прочистил горло, уставившись поудобней и незаметно отодвигаясь от медсестры на десять сантиметров. Это была его, комфортная дистанция. С незнакомцами так было всегда, без исключений. — Желательно бы. — сбавив тон, произнёс он, уставившись куда-то вниз, замечая пятна грязи на своих коленях. Этот нюанс сейчас раздражал, как никогда. Впрочем, Даня удивительным образом по-геройски держал себя в руках, стараясь не замечать очевидного. — Ладно, слушай, — неожиданно перешла на «ты» она, и голос её стал тише, деловитее, но в нём появилась жёсткая, неуютная правда. — Парень твой в коме. Не искусственная, а своя, травматическая. Понимаешь разницу? Его не «отключили», чтобы спасти. Его мозг вырубило от удара. Она посмотрела на него прямо, почти без эмоций. — Состояние... крайне тяжёлое. На аппарате ИВЛ — искусственной вентиляции. Сам не дышит. Легкие не работают как надо. Через трубку в трахее. И питание — зонд, через нос прямо в желудок. Без этого — конец. — Она сделала паузу, чтобы он осознал. — Ушиб мозга, отёк... Врачи борются с давлением внутри черепа, но прогнозов никто не даёт. Понял? Никаких. В её голосе не было утешения. Только факты. — Ты спрашивал про родных... Так вот. Родных у него нет. Он из того детдома, что за углом. Воспитанник. — Ксения выдохнула, скупо, по-больничному. — Он у нас... частый гость. С переломами, ушибами. Говорит — падает часто. Ну, мы-то понимаем, как эти «падения» выглядят. А сделать ничего не можем. Она замолчала, дав Дане время представить эту картину: тот парень, опутанный трубками и проводами, полностью зависимый от машин. — Так что лежать ему тут долго. Если выкарабкается... ну, сам понимаешь, обратно. А так... — она не договорила, лишь развела руками. — Врачи делают, что могут. Но чудес тут не бывает. Иди домой. Ты ему сейчас всё равно не поможешь. Только под ногами путаешься. Сказав это, она тяжело поднялась и устремилась на выход. — Стой! — крикнул он, растерявшись, вслед. — Имя то у него есть? Фамилия? Может, хоть какие-то родственники? Девушка хмыкнула носом и завертела головой в отрицательном жесте, а затем сунула руку в карман, вытащив оттуда визитку. Ну, как визитку. Скорее, картон с написанным от руки номером. Да и к тому же плохо пишущей ручкой. — Держи, наберёшь завтра. Я скажу, если что поменяется. А пока — иди домой. Ты ужасно выглядишь. — констатировала факт она. — Руслан его зовут… больше ничего не скажу. Я просто не знаю. Она дождалась, когда рыжеволосый возьмет двумя пальцами бумажную картонку, и ушла, оставив его наедине с гнетущим знанием: парень, которого он сбил, не просто «в коме». Он — на грани, между жизнью и смертью, и его тело уже не принадлежит ему самому. Это не абстрактное «всё плохо». Это — конкретный, физиологический ужас. Ужас, к которому он причастен напрямую.

***

Вернувшись домой, Данила медленно включил свет и осмотрелся по сторонам. Его встретила унылая, но собранная атмосфера из одиночества, фиолетовых тонов неоновых ламп, зеркала в полный рост и абсолютная, звенящая тишина. Сняв обувь, он быстро ретировался на кухню и принялся выкладывать продукты из пакета в холодильник. Сегодня решено было напиться, желательно до отключки. Начальству о своих планах он уже сообщил коротким, но четким сообщением, сфотографировав машину и коротко отписавшись, что попал в ДТП. Ему дали отгул на один день, причем оплачиваемый. И в очередной раз порадовавшись, что работает он на совесть, раз ему позволяют такие вольности, Даня победно открыл бутылку обжигающего, далеко не бюджетного виски с неплохим сроком выдержки в дубовой бочке. Осушив первый бокал и закусив небольшим ломтиком сыра, он осмотрелся по сторонам. Его окружала чистая, опрятная кухня, где все до единого ножи были заточены, а на столе — ни единой крошки. Кашин был твёрдо уверен, что порядок в голове начинается с порядка в округе. И отходить от своей правды не планировал ни на йоту. Когда бутылка стала наполовину пустой, он молча и шатаясь направился в свою кровать. В голове — долгожданная пустота и ватное чувство мнимой эйфории, а в теле — расслабление с примесью усталости. Недаром говорят, что понедельник — день тяжелый. Что лишь подтвердило эту поговорку. А ещё говорят, что понедельник — маленькая пятница. С чем нельзя было не согласиться, по крайней мере, сегодня. Рухнув на свою холодную постель, Кашин накрылся пуховым одеялом и молчаливо устремил взгляд в потолок. Пусть он был пьян, расслаблен и устал, сон, вопреки всему, не шёл совершенно. И не то чтобы его настолько сильно мучила совесть и чувство предательства. Нет, безусловно, они так же играли на фоне не утихающей, противной мелодией. Дело тут было в чем-то другом. Он чувствовал себя дискомфортно, практически беззащитно. Словно бы не у себя дома, а в гостях, отеле, где угодно, но явно не там, где уютно и тепло. Поправив подушку и перевернувшись на бок, он тяжело вздохнул. Затем перевернулся на другой бок. Так продолжалось примерно до четырёх часов утра. В голове уже вовсю летали вертолёты, и дабы остановить головокружение, он опустил ногу на пол. Стало легче, но появилось новое, странное чувство, будто за ним следят. Он включил свет на прикроватной тумбочке, но ничего подозрительного и близко не увидел. Все окна закрыты, дверь так же заперта. Казалось бы, поводов переживать нет, но это мерзопакостное чувство преследовало его ещё долго, практически до рассвета.

***

Сознание возвращалось к Дане медленно и неохотно, как поднимающаяся муть со дна. Сначала — свинцовая тяжесть в висках. Потом — сухость во рту, отдающая вчерашним виски. Он повернулся на бок, и в мозгу отозвалась тупая, пульсирующая боль. Рука потянулась к тумбочке, нащупывая бутылку, чтобы сделать хоть глоток, но наткнулась на пустоту. Он приоткрыл глаза. Яркий, дневной свет пробивался сквозь жалюзи, резанув по сетчатке. Даня сел на кровати, потирая лицо ладонями, и только тогда его взгляд упал на пол. Возле кровати лежало стекло. Не просто осколки — это была его вчерашняя бутылка, дорогой восемнадцатилетний виски. Тёмно-золотистая лужа впиталась в светлый паркет, расползаясь безобразным пятном. Запах стоял терпкий, сладковатый, вызывающий тошноту. «Блять», — первая, бытовая, почти спасительная мысль. — «Идиот. Надо было убрать. Нажрался и заснул, как последний алкаш.» Он встал, стараясь не наступить на стекло, и побрёл на кухню за тряпкой и совком. Всё действие — на автомате, с похмельной, тупой сосредоточенностью. Собрал осколки, замотал в несколько слоёв газеты, словно хоронил это самое стекло. На деле же не хотел, чтобы животные на помойке поранились. Затем машинально вытер пол, и тряпку, пропитанную алкоголем и горечью, с отвращением швырнул в ведро. Мозг, отчаянно цепляясь за реальность, услужливо подкидывал версии: «Задел локтём, когда ложился», «Сквозняк с балкона», «Был слишком пьян, сам не помню». Но на задворках сознания, холодным червячком, шевельнулось сомнение. Он отчётливо помнил. Помнил, как оставил бутылку на кухонном столе. Он поставил её именно туда. Подальше от края. Аккуратно. Он всегда всё делал аккуратно.

***

Весь день прошёл в состоянии размытой, но навязчивой паранойи. Он пытался заниматься делами: ответил на пару рабочих писем, заказал замену лобового стекла. Но сосредоточиться не получалось. Даня пытается вернуться к подобию рутины, чтобы не сойти с ума. Он заваривает кофе на кухне. Руки дрожат то ли после похмелья, то ли от злости на бывшую, которая неустанно заваливала его новыми сообщениями. Он заблокировал её везде, но даже тут она нашла обход, отправляя по одному рублю переводом с прописанным в нём сообщением. Как заблокировать банковские переводы, Кашин не знал. Да и знать, если честно, не хотел. Он взглянул в окно, в надежде понять, как в эту погоду вообще можно одеваться. То ли куртку накинуть, то ли так пойти, но увидел он первым делом лишь отражение своей изможденной физиономии и кухни за спиной. Он подошел ближе, поправляя непослушные пряди, что скопились на лбу, как вдруг увидел что-то… необычное. То, что он краем глаза заметил, никак не вписывалось в привычную картину мира. Там, прямо за его спиной, в дверном проёме, стоит бледная, неясная фигура в рваном худи. Даня замирает. Он медленно, очень медленно поворачивает голову, ожидая, что видение исчезнет. Дверной проём пуст. Он с облегчением выдыхает и поворачивается обратно к окну — и видит, что в отражении фигура не исчезла. Она всё так же стоит сзади, и кажется, будто её черты стали чуть чётче. А потом эта фигура поворачивает голову и смотрит прямо на него. В этот миг в нём что-то надломилось, он несколько раз моргнул, не находя больше ничего странного в окне, но это видение уже дало трещину, нарушая устойчивое, базовое доверие к реальности. Пустота в реальном мире и присутствие в отражении — это страшно. Так больше продолжаться не могло. Он решительно направился в прихожую, выудив из кармана ту самую визитку с заветными, плохо выведенными цифрами. Затем он добрался до спальни и рухнул на кровать, разблокировав телефон. Сжимая во второй руке мятый кусок картона с номером, Данила позвонил той самой медсестре в больницу. Но вместо хоть какого-то позитивного прогноза его встретил тот же голос, та же усталая формулировка: «Состояние стабильно тяжёлое. Без изменений». Эта фраза «стабильно тяжёлое» резала слух. Какая, к чёрту, стабильность, когда человек между жизнью и смертью? Он спешно поблагодарил и сбросил вызов, не забыв сохранить себе новый контакт на случай, когда очередная вспышка чувства вины даст о себе знать иллюзорными видениями. Кашин прекрасно давал себе отчёт, что увиденное — лишь реакция мозга на стресс, возможно, ещё и на алкоголь, но не более. Зевнув от недосыпа, он получил сообщение. Писал знакомый дилер с автосалона. Нашли лобовое стекло, и эта новость звучала как прекрасный повод выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Если выхлопные газы и выбросы с промышленных зон на окраинах вообще не брать в расчет, конечно же. Он глубоко и заразительно зевнул, а затем, мысленно вдохновившись затеей развеяться, тут же подскочил на месте, параллельно прикинув список продуктов, который необходимо было пополнить по пути домой мимо магазина.

***

Вернувшись из сервиса, Даня чувствовал себя почти человеком. Стекло поменяли быстро, в магазине он закупился чипсами и колой. Рутина — лучшее лекарство. Во всяком случае, он в этом себя убеждал. Он развалился на диване, включил телевизор с ютуб-подкастом. Двое бородатых мужиков что-то с умным видом обсуждали. Фоном. Просто чтобы заглушить тишину. Он вскрыл пачку, глушил чипсы колой. «Завтра на работу. Всё как обычно. Просто жизнь». Именно тогда краем глаза он заметил тень в дверном проёме. Статичную, тёмную. И одновременно — тяжёлый, неотрывный взгляд в лоб. Шея заныла от напряжения. «Не оборачивайся. Не оборачивайся, блять. Игнор — лучшее оружие. Пройдёт». Он сглотнул, сжал пальцами чипс и уставился в экран ещё напряжённее. Но тень не двигалась. Взгляд не отводился. Прошла либо минута, либо десять, он уже не понимал. Время сплющилось. И тут Даня почувствовал движение. Не резкое. Медленное, усталое. Будто кто-то, простояв слишком долго, наконец-то решил сменить позу. Медленно, словно на заржавленных шарнирах, он повернул голову. Дверной проём был пуст. Второй раз за этот грёбаный день. Рыжеволосый почти выдохнул с облегчением, но что-то заставило его скользнуть взглядом дальше, на диван. И он застыл. Тот парень, тот самый, сбитый на дороге, абсолютно спокойно сидел рядом. Буквально в полуметре от него. Такой же в точности, вплоть до пугающих деталей. Это буквально был реальный человек, не проекция. Это было нечто физическое, которое, скорее всего, можно ощутить, дотронуться, услышать. Сидел он, наивно поджав колени, но сейчас его спина была прямой, а голова слегка наклонена. Он не смотрел на Данилу. Он разглядывал комнату — белые стены, телевизор, разбросанные вещи — с видом человека, впервые попавшего в зоопарк и изучающего вольеры. Его татуированные пальцы барабанили по его же коленке — нервный, быстрый ритм. Даня не дышал. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Это была не галлюцинация. Это была... физическая реальность. Он видел каждую деталь: затяжки на джинсах, торчащие нитки на рукаве худи, татуировки на кистях и даже пыль на кедах. И тогда Руслан, словно почувствовав на себе взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились. В его взгляде не было ненависти или злобы. Было холодное, хищное любопытство. Которое очень быстро, буквально за миг, сменилось... удивлением. Словно он сам не до конца понимал, что происходит, но вид ошарашенного, бледного Данилы явно его забавлял. В уголках его губ заплясали едва заметные искорки насмешки. Они сидели так, замершие в немом диалоге. Даня — в ступоре, парализованный страхом. Руслан — изучающий, оценивающий. А потом парень... просто исчез. Не растворился, не стал прозрачным. Словно кто-то выдернул вилку из розетки. Одна секунда — он был. Следующая — его нет. Даня продолжал сидеть, уставившись в пустое место на диване. Скрипящие пружины на том месте пугающе выпрямились, давая недвусмысленный намёк на то, что всё произошедшее — не страшный сон или глюк, всё это реально. Затем ткань дивана плавно выровнялась, и то самое пространство стало пугающе, идеально гладким. Ни намёка на то, что секунду назад там кто-то сидел. Только тихий, прерывистый звук его собственного дыхания нарушал тишину. И осознание, холодное и тяжёлое, как камень в желудке: «Он здесь. И теперь он знает, что я его вижу».

***