Теория раздражения

Время близилось к утру.Не то чтобы к рассвету — именно к утру: раздражающему, навязчивому, такому, что от него со временем тошнит. Будильник, как по команде, затрезвонил, и Габриэль лишь сильнее уткнулся в одеяло. — Да господи, завались ты уже! — с недовольством пробормотал юноша, судорожно шарив рукой по тумбочке. В конечном итоге послышался оглушительный грохот.Глаза в недоумении распахнулись.Габриэль перекатился к краю кровати и, глядя на тумбочку, обнаружил, что телефона нет.Он вздохнул.Взгляд пополз на пол, к источнику барабанящего по ушам звука. — Черт тебя побери, — сорвалось с губ, когда он заметил мобильник на полу. Потянувшись, его пальцы, все еще слабые и сонные, ухватились за корпус. Подушечки заерзали по экрану, и наконец наступила долгожданная тишина, хотя в ушах все равно стояло эхо рингтона. Бортолето раздраженно выдохнул, позволяя себе расплыться по кровати, но не давая погрузиться обратно в сон.Школа, все-таки… Куда ж она денется. Спустя несколько на удивление быстро прошедших минут, послышались движения.Его поза сменилась, и теперь он сидел. Карие, все еще сонные глаза уставились в одну точку на ковре, пытаясь сообразить, что происходит, или просто раздумывая о том, как все это надоело. Расслабиться надолго не позволили уведомления, от которых телефон в его руке задрожал. Тапнув два раза по экрану, Габриэль увидел сообщение от «Косолапого».

Олли: «дбр утр, габи 🖐️у меня сегодня вместо будильника прозвучал звук с мема с говорящими наггетсами 😭 я проснулся и думал, что попал в рай, эточевообще».

он тихо фыркнул, с наслаждением вспомнив, как сам же, пока олли отключался на английском, подсунул ему этот рингтон. Габриэль: «лошара, олли. это уже не рай, а нечто явно похуже, не находишь?»

Олли: «знаешь, я бы даже обрадовался, если бы это был ад.там хоть греться можно.а так просто понедельник.ужасный, до ужаса холодный понедельник 😔 и физика первым уроком.ты не спал опять?»

Юноша провел рукой по лицу, смахивая остатки сна. Пальцы нащупали в кармане джинсов, висящих на стуле, смятую пачку сигарет, но закурить так и не решился — в доме было тихо, а это означало, что родители еще спят. Еще одна лишняя проблема ему сейчас была не нужна. Габриэль: «спал, конечно. куда ж я денусь.физика — это пытка! даже в средневековье не так жестоко было. мне иногда кажется, что физик меня за гипотетического личного врага принял.олли, я умру, спасай» Он отправил сообщение и откинулся на подушки, вглядываясь в потолок, где причудливые тени от уличного фонаря складывались в знакомые, но бессмысленные узоры. «Еще пять минут…» — думал он. «Косолапый» ответил почти мгновенно, видимо, тоже уставившись в экран в тщетной надежде отсрочить неизбежное.

Олли: «спасать? бы тебя спас, брат, чесслово, но мне самого себя спасать надо.представляешь, я уже кофе сварил, а он оказался соленым.мама вчера соль в банку с сахаром по ошибке насыпала.это знамение, габи.вселенная нам уже кричит, что этот день будет хуевым с самого начала»

Габриэль не сдержал улыбки. Его угрюмое настроение слегка рассеялось. Он снова уткнулся в подушку, телефон оказался прямо перед носом. Габриэль: «соленый кофе…господи, это уже не знамение, а объявление войны.может, просто не пойдем? скажем, что нас похитили инопланетяне для важных экспериментов»

Олли: «боюсь, наш физик сам как инопланетянин.он почует наше вранье своими щупальцами.а еще он первый урок, помнишь? он стоит у входа и смотрит на опоздавших таким взглядом, будто вычисляет коэффициент трения их подошв о школьный пол.это пиздец»

Бортолето тяжело вздохнул. Олли был прав, как всегда. Сопротивление бесполезно. Он перевернулся на спину, потянулся так, что хрустнули кости, и с отвращением посмотрел на предрассветный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах. Эти «еще пять минут» истекли с безжалостной скоростью. Словно нарочно, из-за стены донеслись первые приглушенные звуки просыпающегося дома: скрипнула дверь, заработала вода. Время вышло. Габриэль: «ладно, иди собирайся, олух.не дай бог опоздаешь, я тебе всыплю, правда 🙏🏻 встретимся там же».

Олли: «сэр да сэр.мы выдержим, клянусь. ради чего, спрашивается?»

Габриэль: «рпди аттестата, который нам вручат на похоронах нашей юности.бегу». Он с неохотой оторвал себя от теплого одеяла и поставил ноги на холодный пол. День начался. Раздражающий, навязчивый и надоедающий. Но, по крайней мере, не в одиночку. С этой мыслью можно было жить. Холодный воздух за шиворотом стал окончательным и бесповоротным будильником. Габриэль, натянув черного цвета джинсы и наскоро набросив на себя черную рубашку с пальто, явно выглядя как типичный готичный подросток в пубертате, выскользнул из дома. Улицы были пустынны и влажны от ночной измороси, а фонари отбрасывали на асфальт длинные, искаженные тени, в которых так легко было утонуть сейчас. Он шел, засунув руки в карманы, пытаясь сохранить остатки тепла и сна. Дыхание превращалось в маленькие облачка пара, и Габриэль с глупым упорством пытался пускать их колечками, как дым от сигареты, которую так и не решился закурить. Их место было непримечательным для постороннего глаза — старая, облезлая чугунная скамейка в сквере, ровно на полпути от их домов до школы. Ее главным преимуществом был покосившийся фонарь, который мигал с завидной регулярностью, создавая ощущение, что время здесь то и дело подтормаживает. Оливер был уже там. Он сидел, сгорбившись, его коричневые волосы тусклым пятном выделялись в унылом утреннем полумраке. Он что-то яростно тыкал в телефон, и по его сосредоточенному виду можно было подумать, что он решает судьбу мира, а не просто листал ленту. — Опять свой знаменитый «взгляд убитой выдры» отрабатываешь? — Габриэль усмехнулся и рухнул на холодное железо скамейки, которая противно вздрогнула. Олли поднял на него глаза. В его взгляде читалась вселенская скорбь. —Представляешь, я даже не смог нормально позавтракать. Дохлый номер. Хотел сделать бутерброд, а хлеб оказался с изюмом. С ИЗЮМОМ, Габи! Ты понимаешь? Кто вообще додумывается печь хлеб с изюмом? Это преступление против человечности. Это несправедливо! Габриэль солидно кивнул, доставая из внутреннего кармана такую желанную смятую пачку сигарет и зажигалку. — Уголовное, без сомнений. Держи. — Он протянул одну сигарету Олли, вторую зажал в зубах. Прозвучали два одинаковых щелчка, и в холодном воздухе повисли два густых, табачных облачка, куда более убедительных, чем его утренние паровые кольца. Олли затянулся, зажмурившись, и кашлянул. — Фу, господи, как ты это куришь. Купи нормальные в конце-то концов, от этой гадости легкие скручиваются в трубочку. — Но согревает ведь в любом случае, — философски заметил парниша, глядя на мигающий фонарь. — И убивает аппетит. Тебе сейчас только на руку. — На руку… — проворчал Олли. — Мне бы сейчас руку, которая нальет мне нормальный кофе. Без соли. И без изюма. Просто хотя бы черный, горький, как мои мысли перед физикой. Они помолчали, слушая, как где-то вдали заводится автомобиль, и наслаждаясь этим островком тишины перед школьным хаосом. Сигареты медленно тлели, отмеряя последние секунды свободы. — Ладно, — Берман с отвращением докурил и раздавил окурок о ножку скамейки. — Побежали? Габриэль сделал последнюю глубокую затяжку, чувствуя, как никотин прогоняет остатки сна. —А куда мы, собственно, денемся? — Юноша встал, встряхнул пепел с пальто. — В бой, косолапый. Тебя на съедение первым. Собеседник тяжело поднялся, выкрикнул недовольное «эй!» — и они зашагали по направлению к школе. ..... Коридоры встретили их своим привычным уныло-желтым цветом и гулким гомоном, который, казалось, заполнял их всегда. Кто-то обсуждал предстоящий день, кто-то — вчерашний вечер, кто-то просто громко смеялся. Но, блять, конечно же, среди всей этой толпы выделился он. — Господи, Олли, я скоро в школу перестану ходить из-за него, если еще раз ко мне подойдет, — с видом полного страдания выдавил из себя Габриэль, хватаясь за плечо товарища. — Откуда он вылез вообще… Оливер лишь тихо хихикнул, смотря на стоящий впереди объект их беседы. Николас Хюлькенберг. Ученик 11 класса, почти что выпускник. Высокий, с глазами цвета холодного неба и обесцвеченными на волосах концами. Идеальный, популярный, с ослепительной улыбкой, которая сейчас была обращена к его друзьям. Габриэль ненавидел эту улыбку. — Ну, он-то явно не страдает от недостатка внимания, — ехидно заметил товарищ. — Смотри-ка, кажется, он снова на тебя пялится. Габриэль фыркнул, отводя взгляд к полу. «Пялится». Да, именно так это и выглядело. Всегда. Долгий, пронзительный, полный интереса взгляд, который, казалось, прожигал насквозь бедного бразильца. И этот взгляд, казалось, висел в воздухе между ними, тяжелый и ощутимый. Он почувствовал, как по спине бегут мурашки, и инстинктивно отвернулся, делая вид, что с огромным интересом изучает расписание на стене, хотя буквы расплывались перед глазами в цветное пятно. — Да просто игнорируй его, — пробормотал Олли, но в его голосе слышалось неподдельное веселье. — Может, отстанет. Но Николасу, судя по всему, не было свойственно отставать. Его смех, громкий и уверенный, прокатился по коридору, и через мгновение он уже оторвался от своей группы и несколькими длинными шагами перекрыл расстояние. — Бортолето, — произнес он, и его голос был низким и теплым, тягучим, как мед. Габриэль внутренне содрогнулся. — Я вчера на тренировке видел, как ты из библиотеки выходил. С сумкой, полной книг. Неужели там что-то интересное бывает? Габриэль медленно, нехотя повернулся к нему. Николас стоял слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства. От него пахло дорогим гелем для душа и чем-то еще, неуловимо взрослым. — Бывает, — буркнул он, глядя куда-то в район его подбородка. — Например, учебники. Ты бы заглянул, может, подтянул бы что-нибудь. Хюлькенберг только усмехнулся, словно услышав остроумную шутку. Его глаза, эти холодные «озера», сейчас казались подернутыми искрящимся любопытством. — О, я бы с радостью, — парировал он. — Но мне нужен репетитор. Не знаешь кого-нибудь? Умного, терпеливого… с карими глазами. Олли, предатель, лишь ехидно подмигнул своему товарищу и буркнул: «А я пойду, у меня там… физику повторить надо», — и быстренько ретировался, оставив Габриэля одного на растерзание. В ответ он молча проклял его в душе всеми известными ему словами на родном и иностранных языках и с поджатыми губами проводил взглядом. Габриэль почувствовал, как после ухода друга по спине пробежали противные мурашки. Воздух между ними сгустился, стал вязким, как сироп. Он упорно смотрел куда-то за спину Хюлькенберга, на стену, где висел какой-то потрепанный плакат о важности здорового питания, пытаясь силой воли раствориться в унылом школьном интерьере. — Ну что, не знаешь такого? — не унимался Нико, склоняя голову набок. Его волосы упали на лоб безупречной прядью. — Кажется, я описал довольно точно. — Занят я, — сквозь зубы процедил кудрявый, наконец поднимая на него взгляд. — Очень. Спроси у кого-нибудь из своих обожающих поклонниц. Уверен, они выстроятся в очередь, готовые убить за тебя. Хюлькенберг ухмыльнулся, и в уголках его губ собрались насмешливые морщинки. Казалось, его лишь раззадорила эта грубость. — Они не такие… интересные, — протянул он, делая крошечный шаг вперед. Габриэль инстинктивно отступил, упершись спиной в прохладные кафельные стены. Попался в ловушку, черт возьми. — И не носят такие мрачные, но такие стильные пальто. И не смотрят на всех так, будто мир им должен кучу денег. Звонок, оглушительный и спасительный, разрезал воздух, заставляя вздрогнуть половину коридора. Габриэль никогда не был так рад его слышать. — Физика! — выдохнул он с наигранным энтузиазмом и рванул с места, даже не попрощавшись. Он чувствовал на своем затылке жгучий взгляд Нико, который, казалось, прожигал дыру в его темных волосах. Габи влетел в кабинет и рухнул на свое место рядом с Олли, который уже доставал учебник с видом невинной овечки. — Предатель, — прошипел Габриэль, пытаясь отдышаться. — Что? Я тебя отвлекал? — Олли хлопал ресницами. — Мне показалось, вам нужен был тет-а-тет. — Я тебе устрою тет-а-тет с моим ботинком в твоей заднице, — проворчал юноша, с преувеличенной силой раскрывая портфель. — Он, по-видимому, приглашал стать его репетитором! Ты слышал? — Ну так стань. Что ты как бомж на морозе? Парень симпатичный, популярный, явно в тебя втюрен по уши. Чего ты упираешься? Бортолето выдернул учебник физики, так что переплет жалобно хрустнул. — Во-первых, — он отчеканил, тыча пальцем в воздухе, — он на два класса старше. Он почти что ископаемое. У него уже голос сломался, наверное, когда я в началке еще был. — Драматизируешь, — заметил Берман, рисуя на полях учебника грустного котика. — Во-вторых, — Габриэль проигнорировал его, — он… он слишком идеальный. Смотрится как с обложки журнала. Рядом с ним я чувствую себя… — Готом-затворником? — подсказал Олли. —Заткнись. Я чувствую себя грязно. Не в том смысле! — Он покраснел, заметив ухмылку друга. — Он слишком яркий. Надоедливый. Как этот ебучий утренний будильник. И его взгляд… Да он, господи упаси, насквозь им меня сверлит! Олли с сочувствием вздохнул. — Габи, братан. Может, он просто пытается быть вежливым? Или ты ему напоминаешь кого-то. Может, его покойного хомячка. —Он смотрит на меня не так, как на покойного хомячка, — мрачно буркнул парень. — Он смотрит на меня так, будто я тот самый хлеб с изюмом, который он почему-то очень хочет съесть. Собеседник фыркнул, но тут же сделал серьезное лицо. —Ну, это уже серьезно. Никто не должен страдать от хлеба с изюмом. Даже твой любимый. В этот момент в кабинет вошел их физик, и гул моментально стих. Его взгляд, тяжелый и проницательный, медленным лучом прожектора прошелся по классу, задерживаясь на опоздавших. Габриэль съежился. — Ну что ж, — проскрипел физик, открывая журнал. — Начнем с того, кто готов поведать нам о силе трения, которая, как я надеюсь, удержала некоторых от соблазна опоздать. Олли испуганно отодвинулся от своего нарисованного котика, а Габриэль уставился в учебник, чувствуя, как по спине бегут мурашки.