рождённый, чтобы спасти

      — кажется, моя семья разрушается.

***

      он находится в темноте. его руки словно связаны чем-то необъяснимым, а само тело ватное.       он будто парит.       его грудь тяжело вздымается, пока темнота вокруг сгущается — приобретает синие оттенки и вот, ëж уже может ориентироваться в, казалось бы, непроглядной тьме. абсолютная тишина не беспокоит его треугольные уши, что то и дело дëргались из стороны в сторону.       пытается двинуться и тело цепенеет, а по ногам приходится неприятная судорога. он сильнее падает в темноту, что так и хочет закрыть его уставшие глаза мерзкими щупальцами.       его зовут.

***

      соник открывает глаза медленно, утыкаясь потерянным взглядом в свои ладони, что были послушно сложены прямо перед ним и сжимали кусок родного одеяла — детская привычка, от которой он так и не избавился. в груди всё ещё таится неприятный осадок, скользящий по рëбрам. от этого ëж неконтролируемо дëргается, да так, что головой ударяется о стену позади.       раздаётся шипение.       мальчишка крутит головой, будто впервые видит свою комнату. его знобит, хоть он и чувствует как вспотел. на дворе практически лето, а он укутан в тёплое одеяло по самое не хочу. мерзляк — тяжёлый случай. соник пытается вспомнить как прошёл день, но единственное воспоминание, что крутилось за сегодня — пятисекундный отрывок из лицея, что был размыт до безумия. рычит раздражённо, немного отчаянно, надавливая пальцами на виски и вдруг вспоминает, что встал от неизвестного звука.       будто его кто-то звал.       аккуратно встаёт с постели, легонько пошатываясь и одëргивает домашнюю футболку. стирает с морды засохшую слюну, корчась и медленной поступью шагает к двери.       тишина. скрип. соник выглядывает напряжённо, с долей тревоги, надеясь что в доме никого нет. ни воров, ни родителей. забавно. и только хочет выдохнуть от облегчения — никакие звуки его не тревожили как вдруг раздаётся стук. глухой. соник хмурится, выходя из комнаты. дверь не закрывает, держится за неё, словно за спасательный круг и ступает дальше по коридору — в сторону звука.       родительская спальня.

***

      — никогда не ступай за порог чужой спальни, соник, — шептал тёмно-синий ëж маленькому мобу, поглаживая того по ещё мягким, не окрепшим иглам. мальчишка на отцовских коленях сидит послушно, лишь тихо играясь со своей машинкой. простенькой. пока их семья прохлаждалась на кухне, такой же мрачной и тихой — лишь скрип дочиста вымытой посуды оставался в детских ушах, пока отец с ним проводил время.       хотел ли он этого? ребёнок оглядывает своих родителей: стреляет покорным взглядом в мать, чья осанка была прямее некуда. испуганно сглатывает, когда взрослая ежиха на него оборачивается. хрупкое тело пронизывает страх, а ещё детское любопытство, от того соник взгляда и не отводит, будто застывая словно олень в свете фар. его обзор внезапно закрывает крупная ладонь отца, по воспоминаниям та была мягкой, отдавала непонятным сонику запахом. не отталкивающим, просто необъяснимым. соник и сейчас не смог бы его описать — тот давно выветрился из памяти, а чуткий тëмный нос и подавно забыл каково это, помнить как пахнет собственный отец.       — ты ведь знаешь, что твоя мама не любит, когда на неё так пристально смотрят, не так ли, мальчик мой? — отец воркует, отстраняя свою ладонь лишь после короткого, еле уловимого кивка. смотрит сначала на кобальтового ежа, а после на свою жену.       соник тоже смотрит, но не прямо. из под ресниц — опять-таки едва уловимо. все его действия так и сквозили мягкой поступью скрытности и неуловимости и за этот навык соник скажет спасибо, но точно не сейчас. его глаза-бусины обволакивают женские руки, что должны ассоциироваться у ребёнка с нежностью и заботой, но ëж видит как сильно те сжимаются, будто от злости. на кого? собственного ребёнка? детский мозг не может сообразить за что. соник и сейчас не особо соображает. видит ладони своей матери, что его вырастила и ассоциирует те с гневом, немного отчаянием и щепоткой битой посуды.

***

      воспоминания заставляют голову ныть неприятной болью. хоть их и не так много, дают о себе знать они в огромном объëме. его отвлекает очередной глухой звук, доносящийся из комнаты родителей. секунда и он застывает перед прикрытой дверью. всё такой же тихий и незаметный он желает коснуться холодной древесины, как его рука дёргается, стоит слуху уловить тяжёлое дыхание.       «никогда не ступай за порог чужой спальни, соник» — низкий голос отца звонкой мелодией колоколов звучит у пульсирующего виска. соник отмахивается, опираясь подрагивающей ладонью на дверь. крепче ту обхватывает, впиваясь в древесину когтями и прижимается телом к стене, чувствуя себя слишком неправильно.       я пожалею, проносится в сонной голове и кобальтовый ëж прикрывает глаза. его пульс внезапно подскакивает, стоит услышать очередной глухой стук, а после он приоткрывает дверь. не сильно, чтобы не заметили и прижимается глазом к прощелине, словно делает что-то незаконное.       увиденное его, честно говоря, пугает.       его тело немеет, словно в том сне, а глаза стекленеют, пока шестерёнки в юношеской голове пытаются крутиться. не получается. он смотрит, смотрит на то, как наваливается грузная фигура отца на его мать, издавая тяжёлые, возбуждённые звуки.       по комнате проносится низкое рычание, а после очередной глухой стук.       соник вздрагивает, пока его когти всё сильнее царапают бедную дверь и он хочет закрыть её, делая шаг назад как встречается взглядом с чужим. неживым.       неживой взгляд. неживой? он не может дышать.       его мать смотрит прямо на него стеклянными глазами. женщина не издаёт ни звука, выглядывая из крепкого мужского плеча. ни один её мускул от потужных движений мужа не дëргается, словно не чувствует, словно привычно. взрослая ежиха не моргает, не моргает и соник, так и застыв несмелой статуей у двери. это не то, чего желал его неокрепший мозг. любовь? ею здесь и не пахнет.       пахнет.. кровью? резкий запах бьёт по чувствительному носу. подросток дёргается, морщась и смеет взгляд опустить ниже. секунды хватает, чтобы зацепиться глазами-бусинами за простынь смятую, хоть мама и любила чисто выглаженную, за простынь алую. кровь впиталась в постель, захватывая лишь больше нетронутой ткани и очерняя её.       соник кусает губы. тоже до крови. его желудок скручивает от отвращения и он чувствует, что ещё немного и блеванет. вновь сталкивается взглядом с матерью, та будто постарела. сколько он её не видел? несколько дней? залегшие мешки ниже её убитых глаз и бледность кожи, что так и бросалась в глаза вызывала желание отвернуться. соник, почему-то, продолжал смотреть. проживал с матерью скрип простыней, грубые толчки, а ещё тяжёлое дыхание. и с каждым мгновением, что кобальтовый ëж находился у двери в чужую спальню на его глаза накатывали слезы.       «ты ведь знаешь, что твоя мама не любит, когда на неё так пристально смотрят, не так ли, мальчик мой?»       — знаю, пап, — шепчет разбито, пока его окровавленные губы кровоточат, причиняя боль. отрезвляющую. соник прерывает их контакт, пока внутри него поднимается лишь сильная тревога.       это ненормально. так не должно быть — шепчет истерически голос внутри. он оставляет дверь полуприкрытой, сжимая напряжённую руку в кулак. его тело пульсирует, сначала кидая в жар, а после заставляя дрожать и соник обхватывает себя руками, вонзаясь пальцами в собственные предплечья.       уже доходя до своей комнаты, а после неуверенно в неё вваливаясь соник выдыхает, но не успокаивается, вышагивая по ней круги.       — так не должно быть.. — шептал подросток себе под нос, панически бегая глазами по вещам, что находились в комнате. его иглы так и норовили приподняться, обычно это происходит, когда соник напуган.       он напуган.       — .. что мне делать, что.. что я могу сделать? — пытается найти выход, хотя бы ответ на свои вопросы. его пальцы треплют острые кобальтовые иглы, пока он внезапно не выдыхает, смаргивая солёные слезы, которым сегодня не суждено пролиться. его глаза сухие, хоть он и плачет, а ещё причиняют ему боль, но он их не закрывает, потерянно пялясь в рандомную точку в своей комнате. а после растягивает кровавые губы в улыбке, такой же истерической и каплю сумасшедшей. больше разбитой, — совершенно ни-че-го.       ответ приходит сам. заставляет сгорбить плечи, укрыться тëплым одеялом к началу лета и лечь. закрыть пульсирующие болью глаза, хлюпнуть носом и сжать свою футболку на груди как можно сильнее в желании успокоить кровоточащее и горькое сердце.       не прольëт он слëз сегодня — это сделает его душа, что так и норовила расколоться на две неровные, разбитые половины.