Под тяжестью его рук

Было поздно. Тренировочный зал в монастыре был погружен в сумрак, который отступал лишь в одном углу, где на матах сидел, поджав колени, Кай. Он чувствовал себя выжатым лимоном — не столько физически, сколько морально. Сегодняшняя миссия пошла наперекосяк именно из-за него: он ринулся в бой, не дождавшись сигнала, подставил команду, и в итоге артефакт, который они должны были защитить, оказался в руках врагов. Он сгреб пальцами свои растрепанные волосы, сжимая их в кулаки. Чувство вины глодало его изнутри, жгучее и неприятное. Шаги, раздавшиеся в тишине зала, были тяжелыми и размеренными. Кай не стал даже поднимать головы. Он узнал эту поступь. Коул остановился перед ним, заслонив своим мощным телом тусклый свет из коридора. Он молчал, давя своим спокойным присутствием. Кай чувствовал на себе его взгляд — не гневный, но оценивающий. — Думаешь, самобичевание поможет? — наконец, нарушил тишину Коул. Его голос был низким и ровным, без обычной добродушной нотки. — Оставь меня, Коул. Я не в настроении, — буркнул Кай, уткнувшись лбом в колени. — Именно поэтому я не оставлю, — парировал Мастер Земли. Он присел на корточки, оказавшись с Каем на одном уровне. —Ты не раскаялся. Ты просто ушел в себя, как улитка в раковину. Это не исправляет ошибку. Это ее консервирует. — А что мне делать? — с вызовом спросил Кай, поднимая глаза. В темноте его глаза слабо поблескивали. —Извиниться? Я уже сделал это. — Извинения ничего не стоят без действий. Ты должен выплеснуть эту энергию. Превратить самобичевание в работу. Коул откинулся назад, сев на маты, и жестом показал на свободное пространство перед Каем. — Десять отжиманий. Прямо сейчас. Кай фыркнул. —Десять? Серьезно? Это смешно. — Мне не смешно, — голос Коула стал тише, но в нем появилась опасная сталь. Он наклонился чуть ближе, и Кай почувствовал, как по спине пробежали мурашки. —Если ты не сделаешь хоть эти десять отжиманий, я тебя оттрахаю так, что встать не сможешь. Воздух застыл. Слова повисли между ними, тяжелые и неоспоримые. Кай замер, глаза его расширились. Сначала в них вспыхнуло возмущение, потом шок, а потом... что-то еще. Что-то глубоко запрятанное, что заставило его кровь пробежать быстрее. Угроза была грубой, почти варварской, но исходила она от Коула, который всегда был их скалой, их опорой. В его словах не было злобы. Была непоколебимая уверенность и какая-то первобытная решимость. И в этой решимости было что-то, что отозвалось в Кае странным эхом. Ему не должно было нравиться это предложение. Оно было оскорбительным, унизительным. Но жар, разлившийся по его жилам, был не только от стыда. Мысль о том, чтобы сдаться, позволить сильному, надежному Коулу взять на себя весь контроль, забрать его вину и боль и заменить их на нечто физическое, пусть и болезненное... эта мысль была порочно притягательной. Он мог сделать десять жалких отжиманий. Это было легко. Это был разумный выход. Но его тело, его измученная душа жаждали другого исхода. Кай медленно покачал головой, его губы тронула едва заметная, уставшая улыбка. Он не сдвинулся с места, чтобы занять позицию для отжиманий. Вместо этого он посмотрел прямо на Коула, бросив ему вызов и согласие одновременно. — Всего десять? Кажется, я сегодня не в форме, — прошептал он, и его голос дрогнул. Коул замер на секунду, изучая его. Он видел не только вызов, но и ту самую, отчаянную готовность, спрятанную в глубине карих глаз. Он медленно кивнул, его строгое выражение лица смягчилось на грамм. — Как скажешь, — тихо произнес он, и его большая, сильная рука легла на затылок Кая, чтобы подтянуть его ближе. Но вместо того чтобы приблизиться прямо там, на матах, Коул резко и легко поднялся на ноги, одним движением подхватив Кая под руки и заставив встать. Кай, ошеломленный, пошатнулся, но железная хватка Коула не позволила ему упасть. — Здесь? Ты что, спятил? — выдохнул Кай, озираясь на темный, но все еще потенциально доступный для любого из команды зал. — Я идиот, но не настолько, — проворчал Коул, его голос прозвучал прямо у самого уха Кая, заставляя того вздрогнуть. Не выпуская его, Коул развернул Мастера Огня и мягко, но неумолимо повел его прочь из зала, в глубь коридоров монастыря. Они не встретили ни души. Команда давно разошлась по своим комнатам. Коул, не говоря ни слова, пропихнул Кая в свою спальню — самую надежную, самую основательную, с каменными стенами, которые поглощали любой звук. Дверь с глухим стуком закрылась за ними, и щелчок замка прозвучал как приговор. Только тут Коул отпустил его. Кай отшатнулся на пару шагов, его спина уперлась в стену. Комната Коула пахла землей, кожей и чем-то неуловимо мужским, знакомым и сейчас пугающе возбуждающим. Коул стоял перед ним, загораживая путь к отступлению, его могучая фигура казалась еще больше в тесном пространстве его же владений. — Последний шанс, — сказал Коул, его взгляд был тяжелым и пристальным. —Десять отжиманий. Прямо здесь, на полу. Кай перевел дух. Его сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал шероховатость камня за спиной и видел только Коула перед собой. Весь его гнев, вся усталость и вина сконцентрировались в одной точке — в этом моменте, в этом выборе. Он медленно, почти ритуально, скрестил руки на груди и оттолкнулся от двери, делая один маленький шаг навстречу. — Я сказал, что не в форме, — повторил он, и на этот раз в его голосе слышалась не усталость, а вызов, окрашенный странной надеждой. Этого было достаточно. Коул закрыл расстояние между ними за мгновение. Его руки снова нашли Кая, но на этот раз не чтобы вести, а чтобы прижать. Одна ладонь легла на его поясницу, прижимая их тела друг к другу, вторая вцепилась в его волосы, слегка откинув голову назад. — Тогда лежи, — прошептал Коул губами в его шею, прежде чем его рот нашел губы Кая в поцелуе, который не обещал ничего, кроме забвения. Поцелуй Коула не был нежным. Это было завоевание, утверждение власти, обещанной в той угрозе. В нем был вкус гнева, который Кай заслужил, и прощения, в котором он так отчаянно нуждался. Кай ответил с той же яростью, впиваясь пальцами в мощные плечи Коула, пытаясь найти точку опоры в этом шторме. Но Коул не собирался позволять ему бороться. Он был скалой, против которой разбивались все волны. Разорвав поцелуй, он одним резким, отработанным движением развернул Кая и с силой толкнул его вперед. Кай не удержался, полетел на широкую кровать Коула и грузно приземлился на спину, матрас прогнулся под его весом с глухим стоном. Прежде чем Кай успел отдышаться или попытаться приподняться на локтях, Коул был уже над ним, одним коленом прижимая его бедра к постели. Его руки были быстры и точны. Он схватил подол тренировочного Ги Кая и рывком дернул вверх. — Подними руки, — прозвучал приказ, не терпящий возражений. Кай, почти не осознавая своих действий, послушно поднял руки. Ткань скользнула по его телу, снимая верх и обнажая торс. Прохладный воздух комнаты обжег кожу, покрытую испариной, и он вздрогнул. Его взгляд упал на темный кожаный ремень, висевший на спинке стула рядом с кроватью — обычный предмет, который сейчас казался инструментом порока. Коул потянулся и снял ремень. Металлическая пряжка звякнула, словто похолодевший колокольчик. Он даже не смотрел на Кая, его движения были сосредоточенными и безжалостными. — Коул... — попытался что-то сказать Кай, но голос сорвался на полуслове. — Ты сделал свой выбор, — спокойно парировал Коул, наклоняясь вперед. Он схватил оба запястья Кая одной своей ладоной, прижал их к резному деревянному изголовью кровати и быстрыми, эффективными движениями обмотал вокруг них ремень. Кожа плотно затянулась, металл пряжки щелкнул, зафиксировав положение. Коул отстранился, чтобы оценить свою работу. Кай лежал растянутый, его руки были закинуты за голову и надежно зафиксированы. Его обнаженная грудь быстро вздымалась и опускалась, кожа пылала под суровым взглядом Мастера Земли. Чувство уязвимости было оглушительным, почти паническим, но под ним, как раскаленный уголь, тлела та самая, порочная готовность, что привела его сюда. Коул медленно провел пальцами от затянутых ремнем запястий вниз, по внутренней стороне предплечья Кая, вызывая мурашки. — Вот и хорошо, — тихо прошептал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то кроме строгости. Что-то темное и обещающее. —Теперь ты никуда не денешься. Придется принять все до конца. Этот момент повис в воздухе — густой, тяжелый, наполненный трепетом обнаженной кожи и гулким стуком сердец. Кай лежал, прикованный к изголовью, и сквозь первоначальный шок и ошеломляющую уязвимость прорывалось странное, горькое освобождение. Он больше не должен был держать контроль. Он больше не мог принять ни одной ошибки сегодня. Все было вырвано из его рук, и в этой капитуляции была своя, извращенная благодать. Коул не спешил. Его взгляд, темный и пристальный, скользил по обнаженному торсу Кая, выискивая каждую напряженную мышцу, каждый вздох, поднимавший грудь. Он видел не просто тело — он видел карту сегодняшнего провала, усталости и того тихого вызова, что все еще тлел в глубине карих глаз. Он наклонился, и Кай замер в ожидании нового прикосновения, нового захвата. Но вместо этого он почувствовал лишь тепло дыхания на своей коже, чуть ниже ключицы. Потом — медленный, влажный поцелуй. Не нежный, а метящий. За ним последовал другой, чуть сильнее, чуть ниже. И еще один. Каждый оставлял на коже незримое клеймо владения, жгучую точку, которая заставляла Кая непроизвольно выгибаться, его пальцы сжимались в кулаки в своих кожаных оковах. — Коул... — его имя сорвалось с губ Кая уже без протеста, а с мольбой, низкой и сиплой. Этот звук, казалось, сломал последние преграды. Коул издал нечто вроде рычания — глухого, одобрительного — и его рука легла на живот Кая, ладонью вниз, твердо и тяжело, прижимая его к матрасу. Прикосновение было одновременно и успокаивающим, и подавляющим. Оно говорило: "Ты здесь. Ты мой. Никуда не денишься". Коул двинулся ниже, его губы и язык исследовали линию пресса, заставляя мышцы живота Кая судорожно вздрагивать. Он не касался самого желанного места, игнорируя явное напряжение в тренировочных штанах Кая, сосредоточившись вместо этого на том, чтобы разжечь каждый дюйм его кожи, довести до кипения кровь, заставить забыть обо всем, кроме этого момента, кроме этих ощущений. И Кай забывал. Мысли о провале, о вине, о дне — все расплывалось, замещалось животной реальностью происходящего. Стыд смешивался с похотью, боль от сжатых запястий — с невыносимым наслаждением от каждого прикосновения. Он был пойман, наказан, и это было именно то, чего жаждала его измученная душа. Он закрыл глаза, отдаваясь течению, зная, что самое главное — и самое страшное — еще впереди.

***

Когда Коул, наконец, вошел в него, это было похоже на разряд молнии — болезненное, ослепительное, стирающее все границы. Кай вскрикнул, его тело напряглось в дуге, но кожаные петли на запястьях не позволили ему отстраниться. Он мог только принять, ощущая, как его внутреннее пространство медленно, но неумолимо приспосабливается к вторжению, к этой невероятной полноте. Коул дал ему мгновение, его собственное дыхание было тяжелым и прерывистым у самого уха Кая. Но затем он начал двигаться. Медленно сначала, почти методично, каждый толчок заставлял Кая терять дыханье. И вот тогда рука Коула скользнула между их тел. Не для ласки, а для утверждения. Он прижал свою широкую ладонь к низу живота Кая, прямо над лобковой костью, и надавил. Твердо. Целенаправленно. Эффект был мгновенным и оглушительным. Кай взвыл, его глаза закатились. Это давление извне меняло все ощущения внутри, делая каждый толчок глубже, острее, невыносимее. Оно стирало последние следы дистанции между ними. Кай буквально чувствовал Коула внутри себя — не просто как абстрактное присутствие, а как физическую выпуклость, которую оприжимали его же собственной рукой. — Черт... — выдохнул Коул, и в его голосе прозвучало нечто вроде благоговейного ужаса. Его ритм сбился, стал более резким, животным. Он не мог оторвать взгляда от того места, где его рука вдавливала плоть Кая. — Я... я чувствую себя. Это было одновременно примитивно и невероятно интимно. Видеть, знать, что он находится так глубоко, что меняет саму форму партнера изнутри... это сводило с ума. Для Коула, всегда такого основательного, контролирующего, это было окончательной потерей контроля — и окончательным обладанием. Для Кая это было полным уничтожением. Каждое движение, каждый толчок, усиленный этим давлением, выбивал из него последние клочки мыслей. Он больше не был Мастером Огня, не был виноватым ниндзя. Он был просто телом, которое принимало, плотью, которую заполняли, существом, которого лишали воли через подавляющее, невероятное наслаждение. Его стоны стали громче, бессвязнее. Он пытался вырваться, но ремни только впивались глубже в кожу запястий, напоминая о его добровольной капитуляции. Он был пойман, пронзен, отмечен, и это было единственным, что имело значение в мире, сузившемся до размеров этой кровати, до этого тела над ним и внутри него.

***

Изначальный медленный, исследующий, и резкий темп остался в прошлом. Как только Коул почувствовал эту выпуклость под своей ладонью, как только увидел, как глаза Кая закатываются от переполняющего ощущения, что-то в нем щелкнуло. Сдержанность, остатки осторожности — все это сгорело в мгновение ока. Его движения стали резче, глубже, грубее. Кай, уже потерявший счет времени и ощущений, внезапно почувствовал, как тело Коула отдалилось на мгновение, а потом — Шлепок! Огненная волна боли и стыда разлилась по его бедру. Удар был звонким, сильным, заставившим его тело вздрогнуть и непроизвольно податься вперед, навстречу Коулу. — За то, что не послушался, — прорычал Коул, его голос был густым от похоти. Он вошел в него снова, еще грубее, и Кай вскрикнул, его связанные руки дернулись, натягивая ремень. Кожа на запястьях горела огнем, и он с ужасом понял, что каждое его движение, каждый рывок от удовольствия или боли только затягивает петли туже, впиваясь в плоть. Шлепок! — по другому бедру. — За то, что подвел команду. Коул не просто шлепал его — он вбивал его вину прямо в плоть, превращая абстрактное чувство в физическую, жгучую боль. И парадоксальным образом, это лишь обостряла все остальные ощущения. Затем его рука резко сменила цель. Пальцы грубо впились в подбородок Кая, заставляя того поднять голову. Шлепок! На этот раз — по щеке. Не сильный удар, а резкий, унизительный. От неожиданности Кай захлебнулся воздухом. По коже разлился жар, а на глаза навернулись предательские бусины слез. — Ты меня слышишь? — Коул вогнал в него себя с особенно сильным толчком, от которого Кай взвыл. — Я сказал, смотри на меня. Слезы, наконец, прорвались. Они потекли по его вискам, смешиваясь с потом. Он был полностью обнажен — не только телом, но и душой. Привязанный, плачущий, выставляющий напоказ каждую свою эмоцию. Коул не отпускал его лицо. Он то шлепал его по щеке снова, не чтобы причинить сильную боль, а чтобы унизить, чтобы щека горела от стыда. То проводил большим пальцем по его мокрым слезам, размазывая их по коже, в странном, почти нежном жесте на фоне всей этой жестокости. — Плачешь? — прошептал Коул, его дыхание обжигало ухо Кая. — Хорошо. Значит, доходит. Он снова начал двигаться, и теперь его толчки были яростными, безжалостными. Одной рукой он продолжал давить на живот Кая, а другой, то хватаясь за бедро, то возвращаясь к его лицу, с силой притягивал его к себе с каждым движением. И вот тут руки Кая напряглись по-настоящему. Ремень впивался в запястья, когда Коул тянул его тело навстречу своим толчкам. Мышцы плеч и предплечий горели от неестественного напряжения. Он чувствовал, как на коже под ремнем проступают влажные, липкие полосы — это натиралась до крови самая нежная кожа. Каждый раз, когда Коул рывком притягивал его ближе, по рукам пробегала судорога, а в мозгу вспыхивала белая вспышка боли, смешанной с невероятным наслаждением. — Думал, справишься? — его хриплый голос прозвучал прямо у уха. — Я же сказал... что встать не сможешь. Он вошёл в него с особенно сильным толчком, одновременно шлепнув его по уже покрасневшей коже бедра. Казалось, это длилось вечность. Волны удовольствия накатывали, но достичь кульминации ему не давали, отбрасывая назад огненными шлепками и безостановочным, истощающим движением. Кай уже не кричал, а хрипел, его тело было покрыто потом и следами, запястья и щеки горели огнем. Когда Коул, наконец, позволил ему кончить, это было больше похоже на приступ. Тело Кая выгнулось в судорожной дуге, его связанные руки дернулись в последний раз, и он почувствовал, как по коже запястий потекла что-то теплое и липкое — кровь. Он рухнул на матрас, совершенно разбитый, его сознание уплывало, а по лицу все еще текли слезы. Коул, закончив, тяжело рухнул на него. Потом, отдышавшись, медленно поднялся и разжал пряжку ремня. Руки Кая, как плети, упали на простыни. На его запястьях ярко алели рваные, кровоточащие ссадины. Он попытался отодвинуть их, но мышцы не слушались. Попытка приподняться на локте закончилась тем, что он со слабым стоном свалился обратно. Все его тело было одной сплошной болью — внутри, снаружи, в каждой мышце. Он лежал, беспомощно дыша, и смотрел в потолок затуманенным слезами взглядом. Встать? Это было невозможно. Коул встал с кровати, его взгляд скользнул по окровавленным запястьям Кая, по его разгоряченному, покрытому следам телу, по лицу, залитому слезами. В его глазах читалось что-то первобытное — удовлетворение охотника, добившегося своего. — Я же говорил, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни капли сожаления.

***

Тихие, прерывичные всхлипывания Кая, его абсолютная неподвижность и дрожь, пробегавшая по изможденному телу при каждой попытке пошевелиться, растопили последние льдинки суровой решимости в глазах Мастера Земли. Грубоватая ладонь, еще минуту назад оставлявшая на коже жгучие отпечатки, легла на взмыленный лоб Кая, отодвигая мокрые пряди волос. — Тихо, все кончено, — прошептал он, и его голос снова обрел привычные, низкие бархатные нотки. С этим он легко, почти без усилий, поднял Кая на руки. Тот бессильно обвился вокруг него, спрятав лицо в его шее, все еще не в силах сдержать скупые, стыдливые слезы. Коул не упрекал его. Он просто отнес его в ванную комнату. Он посадил Кая на край ванной, пока сам набирал её, проверяя температуру воды, чтобы она была именно теплой, а не горячей. Потом помог ему забраться внутрь. Кай шипел, когда вода касалась ссадин на запястьях и покрасневшей кожи бедер, но Коул был терпелив. Он сам вымыл его, движениями твердыми, но нежными, смывая пот, слезы и последствия их бурного наказания. Он не позволял Каю делать ничего самому, видя, как дрожат его руки. Когда он намыливал его спину, Кай, наконец, проронил первое за все время слово, уткнувшись лбом в собственные колени: — Я...я мог бы сделать эти отжимания. Коул на секунду замер, а затем продолжил свое дело, его пальцы аккуратно разминали зажатые мышцы плеч. —Знаю,— просто ответил он. Потом добавил, и в его голосе прозвучала едва уловимая улыбка: —Но ты же не хотел. Кай фыркнул, но это был уже не рыдающий всхлип, а скорее уставший, но живой звук. Он сдался. И не только потому, что был наказан. А потому, что в глубине души ему было нужно именно это — чтобы его остановили, разобрали по частям, а потом собрали заново. Вытерев его насухо, Коул усадил Кая обратно на кровать и достал аптечку. Он обработал кровоточащие ссадины на запястьях антисептиком. Кай морщился, но сидел смирно. Затем Мастер Земли нанес успокаивающий крем на покрасневшую кожу его бедер и щек, где остались следы его шлепков. — Тебе не надо было... — начал Кай, но голос его снова сорвался. — Надо, — Коул отрезал, закручивая крышку мази. Его взгляд был твердым, но теплым. —Я довожу до конца то, что начинаю. С этими словами он уложил Кая на чистую простыню, накрыл одеялом и погасил свет. — Спи,— тихо сказал он из дверного проема. —Завтра будет новый день. И для Кая, который уже проваливался в глубокий, исцеляющий сон, эти слова звучали не как угроза, а как обещание. Обещание, что его все еще кто-то держит. Даже когда он падает.